И вот парадокс: как бы усердно Руфь ни занималась и как бы ни выделялась на общем фоне своей безукоризненной успеваемостью, а отношение со стороны преподавателей к ней при всем желании нельзя было назвать благосклонным. Порой создавалось впечатление, что на биофаке Тель-авивского университета работают исключительно бывшие сотрудники спецслужб. Полагающих подозрительность не просто нормой, а своей святой обязанностью.

Рассуждал же преподавательский состав примерно следующим образом. Если кто-то из студентов вежлив, значит он подхалим и надеется на «халяву». Если студент ответил все четко, без запинки и правильно, значит он, скорее всего «списал». Либо знает только одну эту тему. Соответственно, надо бы ему задать дополнительный вопрос… да еще не один. Если студент трудолюбив, значит он бездумно зубрит, а если, напротив, пытается до всего доходить своим умом, отвечать своими словами — значит он слишком высокого о себе мнения.

И этим все сказано.

Вообще, преподавателям легче всего работать с Большинством: с теми студентами, которые не обладают ни одним из вышеперечисленных качеств. Ибо с ними, обычными лентяями, все понятно и предельно просто. Кого-то из них можно подтянуть, кого-то даже вытянуть, но самые безнадежные обречены пополнить список на отчисление. И никаких загадок, никаких лишних вопросов.

Таким образом, самой счастливой и беззаботной категорией студентов были так называемые «середнячки»; они же троечники или «удовлетворители» (не в том смысле). Во-первых, их большинство, во-вторых они всегда дружны меж собой, а в-третьих к ним относительно благосклонны преподаватели. А вот крайностям приходится трудно. Везде, не только на университетской скамье.

Помимо принадлежности Руфи Зеленски к одной из крайностей, доброжелательному отношению со стороны преподавателей отнюдь не способствовала ее прямолинейность, если не сказать — резкость. Храня гордое молчание во время обсуждения нового фильма или клипа, Руфь считала своим долгом время от времени вставлять свое слово на лекциях. Чему как нельзя лучше способствовала занимаемая ей парта на первом ряду.

Помимо прочего, эта привычка настроила против Руфи профессора Ароновича.

Как уже говорилось ранее, Лев Иосифович был родом из СССР. Вдобавок, на биофаке Тель-авивского университета он преподавал не что-нибудь, а теорию эволюции. Такое сочетание говорило о многом; подобно другим советским ученым-«естественникам», профессор Аронович считал религию своим кровным врагом.

Попытка заикнуться о причастности Божественной Воли к сотворению всего живого неизменно вызывала у профессора приступ ярости. Руфь же, в свою очередь, сызмальства была воспитана «в вере». Ее родители, также советские мигранты, едва попав на Землю Обетованную, обратились к «вере предков».

Они не стали ортодоксами, но, во всяком случае, посты соблюдали. И считали атеизм не более чем одной из религий — причем, наихудшей. Именно так — ибо просто сказать «нет» чему-либо способен каждый дурак.

В общем, в пару к научно-материалистскому пламеню Ароновича в семье Зеленски тихо подрос кусок льда. С которым вышеназванному пламеню пришлось регулярно сходиться — в одной аудитории, под крышей одного университета. Едва ли есть необходимость описывать подробности этих встреч. Скажу лишь, что Аронович искренне сожалел о невозможности отчислить Руфь Зеленски. Сделать это мешала лишь хорошая успеваемость этой студентки.

А если нельзя отчислить, так хотя бы можно спихнуть на «нежелательный элемент» какую-нибудь черную работу. Примерно так подумал Лев Аронович, когда услышал провокационную реплику с задней парты.

— Что ж, — молвил он неспешно, — Зеленски, так Зеленски. Вы слышите, сударыня?

По привычке Лев Иосифович даже к студентам обращался на «вы», и в зависимости от пола называл их либо «сударь», либо «сударыня». Однако никакого подтекста, особенно в части личного отношения, здесь не было. Сударем вполне мог стать даже записной двоечник-«хвостист».

— Слышу, — ответила Руфь, хмуро глядя на профессора.

— Возьмите, пожалуйста, тряпочку, сходите и намочите ее, а потом вытрите доску. Вас не затруднит?

— Нет, — девушка понимала, что последний вопрос был риторическим, и от ответа на него ничего не зависело.

— Так вперед! Идите и делайте.

Нехотя выбравшись из-за парты, Руфь взяла тряпку и вышла из аудитории — провожаемая десятками ухмылок. Ни обладатели этих ухмылок, ни профессор Аронович еще не знали, что едва начавшаяся пара будет нещадно сорвана. Из-за неприготовленной доски, а также из-за бесследного исчезновения студентки Руфи Зеленски.

Как и всегда в это время суток, МКАД был накрыт плотным транспортным потоком. Лучи полуденного солнца бликами отражались от стекол сотен автомобилей, из-за чего этот поток с высоты птичьего полета казался похожим на россыпь драгоценных камней. С той лишь разницей, что камни не обладали способностью к движению. Способностью, что была смыслом существования любого изделия, снабженного колесами.

Одним из таких изделий был новенький «Хаммер» Артура Санаева. Он продвигался через транспортный поток как нож сквозь масло. Уверено, неотвратимо, даром, что не слишком быстро. Последнее, впрочем, если и раздражало Артура, то незначительно. Ибо спешить Санаеву-младшему по большому счету было некуда.

Этот семнадцатилетний паренек отнюдь не принадлежал к тому самому «большинству», чья жизнь напрямую зависела от всевозможных сроков и была подчинена принципу «волка ноги кормят». И если отец Артура нет-нет, да и вспоминал об этом принципе (в последние годы — все реже), то его любимому чаду оставалось лишь одно.