А возле дерева расположился источник волнений «краснокожего» — ящероподобная тварь величиной чуть ли не с человека… если не считать метрового хвоста. В отличие от земных крокодилов, эта тварь не обладала кожей, похожей на броню, но оттого не становилась менее опасной. Потому как недостаток этот эволюция неплохо компенсировала большей подвижностью. В частности, тварь могла, хоть ненадолго, но становиться на задние лапы и передними (когтистыми) попытаться достать с дерева потенциальный свой корм.

— Помогите! Ну помогите же! — вопил человек, еще крепче вцепляясь в ствол пальмы. Тварь как раз предприняла очередную попытку дотянуться до него.

— Да знать бы как… — вполголоса отозвался Брыкин, с немалым скепсисом поглядев на самодельное копье.

— Брюхо! Брюхо! — словно отвечая на его вопрос, закричал «краснокожий», — нужно бить в брюхо, оно у них нежное…

Тем временем тварь почуяла еще двух кандидатов на утоление своего голода. И даже ее незатейливый мозг сразу прикинул, что достать эту добычу будет намного проще, чем ту, что висит на дереве. Поэтому, предпочтя журавля почти в руках синице в небе, хищник развернулся и направился к Руфи и Брыкину. В ответ Хриплый как-то неловко выставил вперед себя копье-острогу.

Тем временем «краснокожий», немного подождав, ловко соскользнул с пальмы и… бросился наутек, на бегу подхватив что-то с земли. Впрочем, как оказалось, удрал он недалеко, после чего остановился… и метнул в сторону твари то, что, собственно, и подобрал — свое копье. Оружие вонзилось местному хищнику аккурат в хвост, пригвоздив того к земле.

Тварь заверещала, да так, что уши хотелось заткнуть.

— Брюхо, брюхо! — вопил, перекрикивая ее «краснокожий».

Брыкин вздохнул… и ударил хищника копьем. Пронзил то самое, пресловутое брюхо. И сразу же отдернул свое оружие, испачкав зеленой склизкой кровью.

— А что же ты сразу ее… не так? — попеняла Руфь аборигену.

Тот лишь развел руками — совсем как завзятый землянин.

— Я отдыхал, — молвил он виновато, — не успел схватить… когда эта зверюга выскочила. Испугался… в общем. Залез на дерево… а копье-то внизу осталось. У нее.

— Тяжелый случай, — вздохнул Брыкин, — какой же ты на хрен воин, если смог так влипнуть? Такому ж… и танк-то, наверное, не поможет.

— Я не воин, я охотник, — сказал абориген все тем же виноватым голосом, — к тому же… не зря меня нарекли Випату-Пуранта. Что значит Вечный-Юнец-Обреченный-Попадать-В-Неприятности. Так что мне… не впервой.

— И правда. Не зря, — не без грусти согласилась Руфь, — как в воду глядели… те, кто тебя так назвал.

А вот Хриплый придерживался несколько иного мнения и уж во всяком случае не считал спасенного аборигена неудачником. Напротив: тот абориген показался Брыкину прямо-таки образцом фантастической везучести. Без которой непутевому Випату-Пуранта давно бы уже полагалось отбыть на небеса… ну или в любое другое место, где его вера помещала загробный мир. «Мне не впервой», — скромно признался спасенный, и за этими простыми словами наверняка крылась отнюдь не легкая жизнь. Полная таких вот нелепых и смертельно опасных ситуаций, а также спасений — приходящих столь чудесно, сколь и внезапно.

Понимая все это, Брыкин, впрочем, был далек от того, чтобы осуждать Вечного-Юнца. Не имел он на то причин; в конце концов, аль не в его родной стране принято было желать друг другу именно удачи? Особенно в тех кругах, где вращался Гога Хриплый? И случайно ли?

В общем, Випату-Пуранта землянин не осуждал… зато вот поиронизировать над сложною его судьбой был совсем не прочь. По крайней мере, внутренне; а внешне оставаясь невозмутимым, словно статуя.

Как, впрочем, всегда.

Как оказалось, Руфи и Брыкину с Випату-Пуранта было по пути: абориген жил как раз за лесом, невдалеке от Одинокой Горы. Среди его соплеменников это, своеобразное «украшение» острова называлось именно так; на местном наречии: Танияк-Парвата — без лишней креативности, зато с налетом романтики. По крайней мере, в русскоязычном варианте; в оригинале же, да у самих аборигенов, это название и вовсе вызывало священный трепет.

И надо сказать, что Танияк-Парвата заслуживала такое отношение на все сто. Если уж даже на Земле недавно проснувшийся исландский вулкан (с именем жутким и непроизносимым) одним своим видом навевал мысли о Конце Света и преисподней — то как такое зрелище должно было действовать на несчастных невежественных дикарей? Уж точно не как предмет эстетики!

От Випату-Пуранта Руфь и Брыкин узнали, что даже ему, несмотря на молодость, уже довелось полюбоваться на буйство Одинокой Горы. Точнее, на гнев Сед-Рагава, бога огня, как толковали ее извержения здешние жрецы. Впрочем, к немалому везению (а может и в силу удачного расположения), город аборигенов при этом почти не пострадал. Не сильно выгорал и лес: ему хватало несколько лет, чтобы возродиться.

«Главное — вовремя принести жертвы, — с важным видом и назидательно подняв палец, изрек Випату-Пуранта, — тогда Сед-Рагава смилостивится и пощадит мир». Под «миром», между прочим, он и его соплеменники (называвшие себя «джунами») почитали не что иное как свой родной остров, за которым расстилался бескрайний океан. И ничего более.