— А как по-вашему, чем? Потому что я мог бы привести определенные мотивы…

— Прежде послушаем вас.

И полушутя, полусерьезно он дал поразительное объяснение. Видите ли, по его опыту, нигде в мире владельцы автомашин не обходятся так круто с пешеходами или с теми, кто передвигается на более скромном виде транспорта, как в Венгрии. Дорогу, улицу они считают чуть ли не своей личной собственностью. Эта точка зрения характерна и для наших правил уличного движения. Пусть пеняет на себя пешеход, если его задавят! В других странах принцип иной, там улицы принадлежат пешеходу и остерегаться приходится любителю быстрой езды. Эту своеобразную точку зрения граф объяснял тем, что венгры-де типично верховой народ. Лошадь для них — превыше всего! Да и сама повозка — чисто венгерское изобретение! У нас только тот человек, кто передвигается не на своих двоих. Поэтому и наши шоферы такси орут на тех, кто выскакивает у них из-под самых колес, точно так же как прежде покрикивали из своих карет дворяне. Подобно noblesse oblige [121] , здесь обязывают вожжи, хлыст, педаль от акселератора — именно они внушают чувство превосходства.

Я привел ему встречный довод. Да, действительно, нация мало развивалась в городах; античность и средневековье не оставили ей в наследство городских ансамблей, созданных преимущественно для пешехода. Но все же я в ином усматривал причины разительной перемены в человеке, который на Западе ведет себя как безукоризненный джентльмен, а дома уподобляется бандиту или безумцу, на коего впору надеть смирительную рубашку.

— Мое объяснение такого рода поступков, — сказал я, — еще более парадоксально.

— С любопытством жду.

— Граф К. потому мог вести себя так, и только потому, что при первой вспышке самодурства не получил нокаута и ему не расквасили нос.

— Думаете — вы, психолог! — что все так просто?

— Сложные и запутанные ситуации всегда разрешаются до неправдоподобия просто.

— Но все же не так примитивно, как затасканная пословица? Где итог долгой работы ума, кропотливых домыслов? От науки можно бы ждать и большего.

— Ведь и динамит взрывается очень просто. Однако его появлению предшествовала напряженная умственная деятельность. И электрический свет не вдруг вспыхнул в лампочке Эдисона.

— Я полагал, что предписания ваши как клинициста будут по крайней мере более пространными. Особенно при недугах души. Ведь здесь речь может зайти об очень глубоких, коренящихся в подсознании, пожалуй даже атавистических, чувствах: о вере в божественное происхождение правителей, королей, — наставлял меня собеседник.

— Психология могла бы рекомендовать панацею даже Францу-Иосифу. Но с вами я не решаюсь входить в обсуждение. Еще рассудок ваш, пожалуй, и принял бы это средство, но воображение и ваши чувства интуитивно отвергли бы его как неприемлемое.

— И все-таки сделайте попытку.

— Это лечебное средство потрясает даже мое воображение, а ведь мой разум не столь долго и не столь упорно приноравливали к почитанию коронованных особ. Но вернемся к князю Тасило. Вообразим себе, что в момент, когда князь ощутил нервный шок, оттого что какой-то невежа-простолюдин дерзнул предстать перед его высочайшим взором на заповедной земле, вообразим, что этот самый невежа изо всей силы и, конечно же, босой ногой двинул бы в зад досточтимого рыцаря Золотого руна, да так, что…

— …данное лицо тут же рассталось с жизнью.

— …да так, что сиятельный князь ничего не мог бы поделать с данным лицом. Не имел бы над ним абсолютно никакой власти. Потому что данное лицо в качестве представителя другой системы принуждения, не ограничась пинком, еще смазало бы по физиономии князя.

— Мир пошатнулся бы.

— Один определенный мир… И определенного рода представления.

— А для короля каков будет бальзам?

— Точно такой же. Но прежде чем исследовать дальше методы лечения, я расскажу еще один случай. Интересно, как вы его истолкуете. То есть прежде всего сочтете ли правдоподобным. Потому что я сам долгое время считал его абсурдным или, во всяком случае, гротескно преувеличенным. Хотя и слышал о нем от человека, чьим словам можно верить. Правда, этот человек… Но не будем ходить вокруг да около — граф Михай Каройи [122] рассказал мне об этом эпизоде еще в студенческие годы, объясняя, что отвратило его, тогда еще подростка, от пути, уготованного ему по праву происхождения. Как-то раз дядя Каройи вместе с друзьями совершал прогулку в большой коляске, запряженной четверкой, и Михай с ними.

— В ландо, так это называется.

— Удивительно: с нашими графами чуть ли не все истории приключаются в каретах! Впрочем, это естественно, ведь именно таким образом они входили в соприкосновение с внешним миром. Так вот, дядя Каройи курил. А докурив, погасил окурок несколько необычным способом: наклонился и прижал горящую сигарету к обнаженной шее выездного кучера. Можно этому поверить? Можно себе такое представить? Каройи, по его словам, помнил даже темно-коричневую от солнца кожу и морщины на этой безликой шее. Самого кучера — нет, потому что лица его он не видел. Ведь кучер при этом так и не обернулся.

Граф задумался. Я помог ему:

— Ну что, он был садистом? Или кретином? Из той породы «высокоизбранных», в среде которых правящий общественный класс за своими кастовыми барьерами — по моей теории — нередко пестует столь же чудовищные экземпляры, как те, что содержатся за стенами дома умалишенных?

— Да, несомненно, это был изверг.

— Дядя или двоюродный дядя, не помню, благодушно мотивировал друзьям свой проступок — нет, даже не проступок, а привычку (как бы давая им совет): оказывается, в засушливую погоду за городом нельзя выбросить из коляски тлеющую сигарету — чревато пожаром! Но и в коляске ее не притушишь, не попортив при этом лакировку, обивку… В компании сыскался переимчивый человек. Он тут же и опробовал дядин способ. Правда, после этого дал кучеру форинт.