Граф ограничился паузой. Писатель последует его примеру. Теперь уже никто не помнил, какой музей изготовил ту бумажную липу с печатью в ладонь, по которой тогдашний хранитель замка дядюшка Мезеи выдал из рухляди, загромождавшей коридоры, именно то, что просили. Даже если бы ему принесли рецепт безымянной клиники и потребовали соответствующим тоном и достаточно напористо, он и тогда выдал бы все, что перечислено в бумаге. Некий видный — и дальновидный — заправила одной из наших крупных буржуазных партий якобы таким образом обеспечил себе благосостояние после отхода от общественной деятельности на заграничный покой. Хотя на те ценности, что углядели таким вот путем в венгерских замках глаза, зорко видевшие даже в смутные времена, можно было бы учредить солидный резервный фонд и обеспечить пенсией всех всплывших на минуту и вновь канувших в забвение общественных деятелей.

После обеда подали не кофе — сказали, кофе в доме нет, — а чай.

— Как у русских.

Я похвалил. Чай был отменный.

— Это от графа Саутгемптона.

— Что прислал граф Саутгемптон?

— Полфунта чая.

— И больше ничего?

— Просил принять как рождественское поздравление!

— Это меняет дело.

— Матильда идет!

— Как Матильда?

— Да-да, это она.

Окна кухни — как я уже упоминал — смотрели не в парк, а непосредственно в поле. Выжженная зноем степь открывала глазу простор на многие километры. По ней — очень далеко — двигалась едва заметная серая точка.

— Только Матильда, и никто другой, ходит вот так, напрямик, не признавая дороги.

— Никак не может усвоить, что существуют дороги для пешеходов!

С меня довольно было картин этого призрачного мира, этих туманных миражей. Нос мой воспринимал запахи вполне земные, с нёбом вступали в соприкосновение самые реальные вкусовые ощущения; мои органы чувств регистрировали факты. Тем абсурднее казались мне все эти выморочные фигуры, и сама эта призрачная ситуация становилась все более тягостной.

Материализованное из небытия несуразное положение начало утомлять, постепенно одурманивать меня.

На столе было полно крошек. Эскадрильи бомбардировщиков из-под потолка снизились до самой скатерти, не нарушая своих зловещих порядков, все такими же густыми тучами. К тому же дома меня ждали дела, я и на этот день назначил себе урок из перевода. Кроме того, я обещал занести бутылки. И — я не в силах сейчас отрицать еще одну причину, хотя в то время я всячески старался не допустить ее до своего сознания.

Кто из школяров пусты — на ногах еще яловые сапоги, но в голове уже чарующие песенные напевы Вёрёшмарти и Кишфалуди, — кто не засматривался на прямую и стройную, как амазонка, деву, с лицом, повернутым к ветру, под вуалью, трепещущей вслед, когда она верхом или в карете четверкой проносилась мимо него по малолюдной дороге отчего края. Маргаритой или Матильдой звали ту, что иногда пролетала по дороге мимо нашей пусты — сперва окруженная кольцом воспитателей, а после, видимо, кавалеров.

— О, это характер! Матильду вам надобно видеть всенепременно! Именно вам! Она, можно сказать, просится на перо! — в один голос принялись меня заверять и графиня и секретарша, наконец хоть в чем-то придя к единодушному мнению.

Я с беспокойством всматривался вдаль, где какое-то существо, не крупнее кузнечика, само того не ведая, двигалось прямо на мое перо.

— Какая же это Матильда? — спросил я несколько неестественным голосом, опасаясь разрушить свои воспоминания.

Та самая Матильда, обручение которой с лордом Галифаксом не состоялось оттого, что на свадьбу будущего герцога Дублинского ее пригласили второй свидетельницей, после графинь Оксфорд; и ее будущий свекор не возражал против столь вопиющего попрания иерархических прав, даже более того, выказал намерение склонить ее к уступке, хотя этот несостоявшийся свекор прекрасно знал, что, будь сии дамы хоть тысячу раз графинями Оксфорд, это ничуть не меняло дела, поскольку ее бабка по матери была Редеи, то есть состояла в родстве с королевским домом Ганноверов, и, значит, буде Матильда пожелает, она «по первому докладу» может быть принята самой королевой английской.

Я почтительно наклонил голову, потому что понял все — из этого длинного периода — о духовном облике Матильды, за исключением загадочного «по первому докладу». Но не счел существенным выяснять эту формулу этикета.

— Родственная вам душа! — сказал граф, оборотившись ко мне. — Придает большое значение языку! Точности выражений.

Раздался смех.

Матильда вышла замуж в Венгрии. За барона всего лишь. Хотя сама она была графиней. На языке простых венгров дочерей графа называли не барышнями-графинями, а контессами. По аналогии дочерей барона многие совершенно необоснованно стали называть баронессами. Матильда от своего мужа барона зачала и произвела на свет четырех дочерей. Со всевозрастающим раздражением терпела она, пока могла терпеть, слыша, как ее дочерей по невежеству, — о, это невежество! — посмотрел на меня граф, — величают баронессами, тогда как ее, и совершенно правильно, титуловали контессой. В конце концов — дети тогда уже подросли — Матильда стала немедленно увольнять прислугу, допускавшую иерархическую ошибку, а собеседника в таких случаях она попросту оставляла одного, даже если это случалось в ее гостиной. Правильно следовало называть: младшая баронесса.