Услышав, на каком языке идет разговор, она, не дожидаясь представлений, приветствий, присоединилась к нему: так боевая кобылица вступает на поле брани, — столь раскованно, из таких глубин прорывающийся зазвучал в ее голосе аристократический тембр.

На мне был выходной костюм, лучший галстук: я счел уместным корректностью в одежде подчеркнуть свое уважение к хозяину дома — именно из-за его нынешнего щепетильного положения.

Ах! Ах! Матильда так сразу затруднялась припомнить. Но, боже, мое лицо так ей знакомо! Уж не из-за границы ли я? Ах! Только что? И прямо сюда? Ах!

— Ты могла знать его семью, — заметил старый граф, не в первый раз выказывая чувство юмора.

— Да?

— Это сын Н-ского столяра.

Редко мне доводилось видеть такую перемену в человеке. Очередное восклицание на губах Матильды промелькнуло лишь беззвучной тенью прежних. Говорят, будто молния в момент сжигает дерево. А тут как бы ударила холодная молния, которая так же мгновенно обращает в лед.

Я не мог удержаться, чтобы не поправить графа:

— Не столяра. Механика.

— Ах…

— Столяр — это мой дед.

Граф — сама церемонность.

— А разве не старшим пастухом имел честь состоять ваш уважаемый предок?

— Тот по отцовской линии. А по материнской — столяр. У меня было два деда.

— О-о!

— Ты тоже могла знать этого старшего пастуха. Его тут всякий знал. Наверное, и у вас он служил.

Матильда — до последней клеточки — обрела новый облик. Она велела повторить мое имя, уронила холодно, с высоты Монблана:

— Возможно. Имя чем-то знакомо мне.

Излишне упоминать: из-за скитаний нашей семьи в поисках работы я и фамильные владения рода Матильды знал как свои пять пальцев.

— У вас служил не старший пастух, а табунщик. Младший брат моего деда.

Надо отдать справедливость, и молодая графиня, и секретарша не остались нейтральными зрителями — они подыгрывали мне в этой игре. А уж граф!

— Ты запоздала с приходом! Тут велись такие дискуссии! С господином писателем.

Матильду они не интересовали.

— На тему: кто такие крестьяне! У господина писателя весьма оригинальная точка зрения на сей предмет. Вот сделай милость, спроси сама, — граф натравливал на меня Матильду, как пикадор задорит быка.

Но Матильде ее ледяная броня дозволяла только декларативные высказывания.

— Кто живет в провинции, тот и крестьянин, — объявила она, и не мне, а графу и дамам.

Я наклонил голову в знак согласия. Возможно, слишком подчеркнуто. И Матильда почувствовала иронию.

— Ну, эти, кто живет в деревне.

— Значит, и мы тоже! — торжествовал граф, одновременно подмигивая мне: пора наносить удар.

— Кто ходит в сапогах, — добавила Матильда. Потом еще раз поправилась, желая быть предельно точной: — По крестьянину тотчас видно, что он крестьянин! Так было и так будет, пока существуют крестьяне.

Потому что скоро они исчезнут.

Но я начинал томиться. И даже более того, неожиданно почувствовал жалость к Матильде.

Крестьян не будет потому, что, не разбираясь в землепашестве, они попросту вымрут с голоду на полученных ими землях, вследствие своей прирожденной лености и бестолковости. Потому, что они работают, только когда их подгоняют. Матильде известны тому тысячи примеров. А раз им грозит голодная смерть, они и теперь, как в девятнадцатом году, прогонят коммунистов из Пешта, потому что венгерского крестьянина, его не оставишь в дураках, ведь это самый разумный, самый независимый и старательный народ в мире. Тому она надежный свидетель! Крестьянина интересует только труд. И потому бесполезно сбивать его с толку политикой, подстрекательствами. Поэтому и аплодировала она Иштвану Бетлену, так же, как он, полагая, что венгерскому крестьянину любое место подходит, только не парламент, потому что там паркет и крестьянину легко поскользнуться. А кроме того, дела правления, состоящие из разного, рода хитросплетений, сам крестьянин считает делом господским — и совершенно правильно!

И так далее, чуть ли не на одном дыхании; не снисходя до логических переходов, не давая возможности вставить ни единого возражения в этот поток декларативных заявлений, подобный королевскому эдикту, к чему так и просился звук отдаленной фанфары, как на средневековой базарной площади. Развесив уши, с холопской покорностью я молчал, раздумывая о том, что много лучше и проще по крупицам составить анамнез патологии Матильды не здесь, а дома. Спокойно посмотреть по книгам жены, к какой клинической группе отнести данный случай, и в зависимости от этого сформулировать ответ — чисто академически, разумеется, то есть не для того, чтобы ее убедить, а только так, с сугубо познавательной целью.

Я подкарауливал удобный момент, когда смогу, не нарушая приличий, смотать удочки. Рожденные фантазией Мольера Генриета, Арманда, Филаминта с нетерпением реальных личностей во плоти и крови ждали меня дома, предлагая более одухотворенный обмен мыслями, нежели те люди, что меня окружали сейчас. Но граф не желал расставаться с корридой:

— Господин писатель на протяжении многих страниц проводит рассуждения, что, не будь земледелие трудом, наилучшим образом развивающим ум, человеческая культура никогда не достигла бы современного уровня!