– Или грузину смешно, а абхазу нет…

– Тогда абхазу совсем не смешно, если грузину смешно…

– Еврейский юмор всем смешон…

– Если он еврейский на самом деле, – сказал Марксэн.

– Ты хочешь сказать, что их придумывают сами русские? Тогда бы это не было так смешно.

– Что ты имеешь против русских?

– Я? Никогда. Серож, армянский юмор есть?

Серож надолго задумался, а затем обиделся:

– Ты что, опять армянское радио имеешь в виду? Это не армянский юмор.

– Хорошо, если армянский юмор придумали неармяне, а еврейский неевреи, а чукотский уж точно не сами чукчи, то кто же?

– Английский юмор тоже не английский?

– Я согласен с такой точкой зрения, что это вопрос больше импорта, чем экспорта, – сказал англичанин.

Мы захохотали, и англичанин не понял над чем.

– Мне другое смешно, – сказал он, обводя рукою свой роскошный, на наш взгляд, номер. – В России так много леса…

Мы проследили за его рукой, словно он показывал нам на рощу.

Номер и впрямь был весь обшит деревом, вернее, такой импортной, как раз скорее финской, чем русской, фанерой под дерево.

– И вот я не могу понять… Сколько леса – и ни одного шкафа. Некуда ту пут клос… [7]

Наши куртки были свалены посреди его безбрежной кровати, на ней же мы и сидели.

– Это как раз понятно, – сказали мы.

– Уай??

– Сметы не хватило.

– Чего-чего? – сказал англичанин совершенно по-воронежски.

– Ну, средств, денег.

– На дерево хватило, а на шкаф не хватило?

Он закружил по комнате, стукаясь о стены. Они отзывались звуком пушечного выстрела…

– Зачем столько?!

– Фонды.

– Фонды? Вы имеете в виду ваш план? Что вам прислали больше фанеры, чем денег? Ведь лишняя фанера – это ваши деньги!

Мы опять смеялись, и англичанин не мог понять над чем. Как мы могли объяснить, что не над его непониманием нашей экономики. А над тем, что «фанера» на жаргоне и означает деньги.

– Фанера – это капуста, – пробовал пояснить кто-то, но это был неудачный перевод.

– Фанера – это фанера…

Перевод был уточнен, и, словно в доказательство этой высшей точности, она вдруг гулко взорвалась, выстрелила и смолкла.

– Что это, что это? – Англичанин вскочил в испуге, указывая на потолок. Кто-то снова пробежал по нему, издавая цепкий грохот. Мы не стали разъяснять ему, что это была крыса, а может, и кошка. Мы сказали «мышка». Не стали позорить державу.

– Зачем тогда такие низкие потолки?

– Фанеры не хватило.

– В смысле денег?

– Нет, в смысле фанеры.

– Это русский юмор?

– Нет, экономика. Из фанеры сделали деньги. – То есть из фанеры фанеру?

– Вы схватываете на лету. Вы же, в отличие от нас, знаете, что такое город третьей категории…

– О, Воронеж!.. – Англичанин мечтательно завел глаза.

Мы выпили за Воронеж. Согласитесь, это роднит наши просторы, когда англичанин пьет в Сухуме за Воронеж. Сплачивает империю.

– Летс кол ит экспириенс [8] , – сказал англичанин.

Значит, так. Англичанин приехал в Советский Союз, чтобы собрать материал для диплома (тут мы так и не выяснили, что у них диплом, а что диссертация: то, что у нас диссертация, а у них диплом, или наоборот). Он приехал изучить наш опыт, потому что у них в Британии есть тоже некоторый такой опыт. Опыт содержания обезьян в неблизких им климатических зонах в близких к природным условиях. Иначе, на воле. Он много слышал об обезьяньем питомнике в Сухуме и считал, что именно там может быть накоплен этот некоторый опыт. Но ему сказали, что такой опыт широко распространен не только в Сухуме, но и по всему Союзу. Что разведение обезьян есть уже прэктис [9] , а не опыт (по-видимому, это англичанин понял уже в Воронеже, они путали понятия «экспириенс» и «эксперимент»). По-видимому, и прэктис они перепутали с практикой (в смысле – студенческой) и так направили его на практику в Воронеж, где однажды, риалли, был поставлен эксперимент с обезьянами, живущими в близких к воронежским условиях, но обезьяны подохли через неделю, так-то эксперимент, может быть, и был, но «экспириенса» практически не было, о чем он тут же и рапортовал в Москву с просьбой перевести его все-таки в Сухум. Он рапортовал и рапортовал, продолжая жить в студенческом общежитии (о, вы не знаете, что это в городе третьей категории!), пока не вышел срок его стажировки, и тогда он решил просто проверить, есть ли такое место, как на карте, Сухум, и, он хиз оун икспенсиз [10] , то есть на свои собственные, добрался сюда, что было тоже не очень просто получить разрешение, поэтому ему удалось это только через «Интурист», как частному лицу, и вот теперь, когда он встретил мистера Драгамащенка (вот как, оказывается, звали сотрудника – еще и украинец в нашей компании…), и вот Сухум, правда, риалли, есть и мистер Драгамащенка обещал, что постарается сделать всё возможное… но вот они встречаются уже третий день, а он не может так долго оплачивать за отель, будто это пять звездочек, а шкафа нет…

Антиаслан сказал, что пять звездочек будут сейчас, и, не успела по потолку пробежать новая крыса, тут же объявился с бутылкой коньяку. Англичанин пересчитывал звездочки на бутылке и не то смеялся, не то плакал.

– Сон, сон, сон! – провозгласил англичанин. – Вы меня заебучили. Сон есть кратчайшее расстояние между двумя пьянками.

Режиссера и мафиози уже не было. Мистер Драгамащенка отвел меня под локоток:

– Вы не могли бы меня выручить? Сами видите, в каком он состоянии… («Ноу мор. Ту слип» [11] , – бормотал англичанин.) У нас по пятницам встреча с интересными людьми. Ну, собирается узкий круг сотрудников, свободная беседа… Можете говорить, о чем хотите… Вас хорошо знают, – сказал он убежденно, из чего я вывел, что он-то обо мне впервые слышит. Это, впрочем, меня не задевало (или я обучил себя не задеваться?). – После встречи небольшой чай, там же, в лаборатории…

Чай, конечно, менял дело. Это неплохо, чай из колбочек и пробирок. Он меня толкал согласиться. Сами видите… Неудобно в таком виде… Иностранец все-таки… А соотечественника – удобно? Соотечественник – понятно, да и вы молодцом…

Молодцом… пятница… я думал, четверг. Я мог гордиться собою. Чем я не «интересный человек»? По крайней мере, сегодня я очень интересный человек. Кто знает здесь, что он (я подумал о себе в третьем лице) только что закончил вещь! Для меня все еще оставалась среда, когда я наконец-то, после месячных усилий, сел за машинку… Мне казалось, что прошла одна ночь, – оказалось, две. О, это признак! Это вселяет надежду. Я еще не читал, что там оказалось написано, но раз не помню, то, может быть, и текст. Помню, что последнее, что описывал, был двор – в него я и вышел.