— Что-то не так с Судхой-диди? — вопрос Сингх-джи заставил меня вздрогнуть от неожиданности. За все годы, что я его знала, он никогда не начинал разговор сам. На фоне темной бороды его лицо в шрамах казалось бледнее, чем обычно. Конечно, он ведь волновался! У них всегда с Судхой были особенные отношения, дружба заговорщиков, установившаяся с тех пор, когда Сингх-джи останавливал свою машину, чтобы Судха могла раздать свои сладости. Кроме того, он очень сильно рисковал, когда помогал Судхе и Ашоку. Я пожалела, что не подумала об этом раньше и отказалась от того, чтобы Сингх-джи вез меня в Бардхаман. Теперь, скорее всего, он очень долго не увидит Судху, потому что миссис Саньял не позволит «Натун-бау» куда-либо ездить.

— У нее всё хорошо, — успокоила я Сингх-джи. — Она всем очень нравится в новом доме.

— Да, им повезло, — многозначительно кивнул Сингх-джи головой и тут же с мягкостью добавил: — И вашей новой семье тоже повезло.

Повинуясь внезапному порыву, я спросила:

— Сингх-джи, как ты думаешь, мы будем счастливы в домах наших мужей? — но тут же с досадой подумала, что сделала это зря. Ну что мне мог сказать пожилой человек кроме ничего не значащих традиционных слов: « Да, конечно», — или: « Будем молиться об этом».

Но я ошиблась.

— Вы должны сами строить свое счастье, Анджу-диди, — сказал Сингх-джи со страстью, которая меня поразила. — Вы должны быть мудры, чтобы разглядеть его. А если счастья нет, несмотря на все ваши усилия, нужно что-то делать и с этим.

Мне хотелось спросить, что можно сделать, чтобы удержать ускользающее счастье, но мы уже подъезжали к воротам, и в конце разбитой подъездной дороги я увидела стоящих под потрескавшейся мраморной аркой мам, с напряженными лицами, которые были похожи на колеблющиеся на ветру огоньки.

Иногда, когда я думала, что с тех пор, как я надела на шею Рамеша свадебную гирлянду, прошло уже больше трех лет, мне не верилось в это. Дни, похожие друг на друга, гипнотизировали своей ровностью, словно поверхность бассейна, куда никогда ничего не падало: ни листа, ни камня, ни человеческой жизни. Я знала, что во мне нуждаются, знала, что нравлюсь своей новой семье. Потому не чувствовала себя несчастной.

Даже секс с Рамешем — а спустя несколько месяцев, когда Рамеш положил свою руку мне на грудь, я позволила ему взять то, что принадлежало ему по праву — был лишь незначительным беспокойством. Я обнаружила, что если очень постараться, то можно не думать о том, что делают с моим телом.

Я была очень рада, что жизнь Анджу, судя по письмам, очень отличалась от моей. Размеренный ритм моей жизни довел бы ее до отчаяния — я поняла это еще во время ее короткого визита. Ее беспокойство, хоть она и пыталась его скрыть, передалось мне и повлияло на остальных. Мальчики были капризней, чем обычно, а Рамеш, напротив, был еще тише. А моя свекровь, которая обычно была занята хлопотами по дому, приходила буквально через каждые двадцать минут под самыми пустячными предлогами, словно следила за мной и Анджу. Поэтому, когда моя кузина уезжала, мне было грустно, но несчастной я себя не чувствовала. Как бы я ни любила ее, она напоминала мне обо всём, от чего я отказалась.

Может быть, и было хорошо, что теперь всё, что нам оставалось друг от друга — наши письма. Письма были настолько удобнее и проще людей. В письмах мир можно было ужать до крохотного окошка, приукрасить, как отретушированную фотографию. Это больше относилось к моим письмам. А письма Анджу переполняли чувства и мысли. Но так как они были заключены в безмолвный белый прямоугольный лист, я могла спокойно читать их, не заботясь о том, что откровенность и честность Анджу могут кого-то задеть.

Но даже с письмами иногда бывали проблемы. В семье Рамеша почту приносили в обед. Как только я замечала мелькнувший среди счетов, журналов для мальчиков и реклам аюрведических лекарств голубой конверт из Америки, сердце мое тут же начинало биться быстрее. Я брала его и, открыв, очень быстро просматривала, едва понимая половину, потому что уже через минуту моя свекровь спрашивала, как дела у Анджу. По ее холодному и сдержанному тону я понимала, что она считала нужным, чтобы я показала ей письмо. Но как бы мне ни хотелось ее одобрения, я не могла сделать этого, потому что пообещала Анджу, что не буду показывать ее письма свекрови.

Вечером, когда все расходились по комнатам, я шла в ванную. Я включала тусклую лампочку и, прислонившись к баку с водой, читала письмо — уже медленно, вдумчиво, стараясь запомнить каждое слово. В шорохе листов слышался страстный голос Анджу, пытающейся показать мне свой новый мир. Я представляла ее спальню, шелковое покрывало на кровати, которое мы купили с ней на ярмарке в Майдане, вазу с сухим камышом, который они с Сунилом нарвали на прогулке; ужин в китайском ресторане, куда они ходили в прошлые выходные. Я пыталась повторить шепотом необыкновенные, экзотические слова: чоу-фун, му-шу, тушеный тофу, радуясь, что в жизни Анджу так много нового и интересного. В следующем письме я обращалась к ней «Анджу, повелительница палочек». А когда я узнала из ее очередного письма, что у нее начались занятия в местном колледже, и прочла описания странных американских стульев с прикрепленными к ним маленькими столиками, то плакала от радости.

На следующий день, когда я оставалась на кухне одна, я доставала из-за пазухи письмо, которое я не вынимала всю ночь, и бросала в огонь кухонной печи. Я смотрела, как оно, скручиваясь, превращается в пепел, и думала о том, как Анджу избавляется от моих писем. Хотя, конечно, у нее не было особых причин для этого. Мои письма были спокойными и пресными, как детское пюре из риса и молока. Потому что теперь у Судхи, которая когда-то была хранительницей секретов, не было ни одного секрета, которым стоило бы поделиться. Я решила, что в новой жизни, которую я построила на пепле моей любви и боли, мне не нужно счастье. Каким безупречным и обыденным было мое существование. Но только до сегодняшнего дня.