Он внезапно замолчал, но я, конечно же, поняла, какое слово он хотел сказать. Благодарна, благодарна, благодарна…

Сунил схватил ключи от квартиры со стола, набросил на плечи пиджак и исчез за дверью, не дав мне опомниться. Ушел, не поцеловав меня, как обычно, не сказав, что вернется.

Я стояла посреди пустой комнаты, внутри у меня всё горело от невысказанных слов, и чувствовала, что сейчас расплачусь. У нас уже было несколько серьезных ссор, но он никогда вот так не уходил. В сердце закралось дурное предчувствие, ощущение, что моя жизнь переворачивается, словно лодка в шторм. «Что, если он не вернется?» — испуганно шептал голос внутри.

— Конечно, вернется, — сказала я вслух, чтобы успокоить саму себя. — Видишь, компьютер включен.

Но внутренний голос не затихал: теперь, когда Сунил понял, что можно вот так вот просто уйти посреди ссоры, не повторится ли это снова? И снова? У меня не было ответа.

Я продолжала метаться по комнате, пиная мебель, а потом пошла на кухню, достала из холодильника мороженое и начала жадно есть прямо из коробки. «Это не моя вина, что он не может сдержаться», — бормотала я. Он должен был понять, как я расстроилась из-за Судхи. Я немного поплакала от жалости к себе. Как несправедлив был этот мир, где мы, женщины не только должны были выходить замуж, но еще и быть благодарными за это.

Но тут мне стало стыдно, что я так увлеклась собой. Возьми себя в руки, Анджу. Речь не о тебе. Подумай хоть немного о том, как помочь Судхе. А ты должна ей помочь, попросит она тебя или нет. Не важно, что она не рассказала тебе о своих бедах. Она по-прежнему сестра твоего сердца, та, которой ты помогла появиться на свет, та, за которую ты в ответе.

Я взяла блокнот и набросала план действий. Моя мать обязательно должна была убедить Судху остаться на несколько дней в Калькутте после визита к врачу. Тогда я позвоню домой и выясню всю правду у Судхи, узнаю, насколько всё плохо со свекровью. Как ведет себя ее муж. Чего хочет она сама. И когда я выясню все это, я буду знать, что делать.

Когда я была ребенком, то знала, чего ждать от людей, так или иначе. От своих близких, во всяком случае: от Анджу, Пиши, Гури-ма, даже от матери. Я знала, что злило их, а что радовало. И хотя их поступки иногда удивляли, мотивы были ясны, и, несмотря на кажущиеся внешние сложности, в душе они были простыми людьми. И я верила, что все люди такие.

Но теперь, глядя на свекровь, я больше так не думала.

Она была похожа на залитую солнцем цветочную поляну, которой ты сначала восхищаешься, а потом, ступив на нее, вдруг чувствуешь, что ноги обвили колючие ядовитые растения. Яд переполнял ее душу, хоть она и умела это скрывать. Сколько злобы и жажды мести накопилось в ней с тех пор, когда она стала невесткой, на которую все смотрели свысока, из-за бедности ее родителей? А как прочна была кора, покрывшая сердце миссис Саньял, когда она овдовела, и все родственники мужа отвернулись от нее? Какие страшные клятвы она дала себе во время бессонных ночей и безрадостных дней, которые научили ее надеяться только на себя? Какой наивной я была, полагая, что такая женщина испытывала ко мне простое чувство любви.

По дороге в Калькутту свекровь почти всё время молчала. Она сидела на заднем сиденье и смотрела вперед в пыльное сияние жаркого дня с мученическим выражением лица. Впереди, рядом с шофером, сидел Рамеш. По едва шевелящимся губам свекрови я поняла, что она повторяет молитвы. Но мне даже страшно было представить, о чем она думала. Несколькими минутами раньше, когда мы остановились у железнодорожного переезда, чтобы пропустить поезд, она тихо сказала мне, чтобы я готовилась к самому худшему. После подобного осмотра невестки одной из ее подруг женщине пришлось сделать операцию, потому что врач обнаружил какую-то серьезную проблему с трубами, но потом у этой невестки родились две пары близнецов.

Она хотела меня напугать или вселить надежду?

Но одно я знала наверняка: свекровь очень расстроена из-за того, что с нами поехал Рамеш, и мы собирались остаться в Калькутте на несколько дней без нее. Моя свекровь хотела лишь ненадолго заехать в дом Чаттерджи, как того требовали приличия, и увезти меня обратно в тот же день на свою землю, в Бардхаман. Но когда на прошлой неделе позвонила Гури-ма, трубку взял Рамеш. Когда она стала говорить ему, как все по мне соскучились и как они были бы рады, если б мы с Рамешем остались на несколько дней, Рамеш простодушно согласился.

Но какая сцена последовала потом, когда об этом узнала мать Рамеша!

— Я что, умерла? — холодно прошелестела она, как змея, ползущая по земле, — моя свекровь никогда не повышала голоса. — Я умерла и поэтому ты считаешь возможным делать то, что хочешь, делать всё, что тебя попросят люди, даже не получив моего согласия?

Рамеш ответил, что это не просто люди, а родственники его жены, которых он должен уважать не меньше, чем мать.

Лицо у свекрови, казалось, стало каменным. И Рамеш — человек, который руководил сотнями людей на работе каждый день, — съежился на глазах. Кто мог знать историю матери и сына? Когда она стала смотреть на него так? Что бы там ни было в ее взгляде, он делал с Рамешем то же, что и гвоздь с шиной. Несмотря на то что он попытался сказать, что не видит ничего плохого в том, что мы проведем несколько дней в доме моей матери, его дрожащий голос был так неубедителен. И спустя несколько минут он добавил, что если она так хочет, то он позвонит Гури-ма и скажет, что мы не сможем остаться. Я видела, как ходил ходуном кадык у Рамеша, когда он судорожно сглатывал слюну, давясь словами. Жалость и отчаяние сдавили мне грудь, словно раскаленные клещи.

Мой муж был добрым человеком, но перед своей матерью он дрожал, как осенний лист на ветру. И если когда-нибудь настанет такое время, когда она не будет на моей стороне — а визит тети Тарини показал, что это было вполне возможно, — на какую поддержку со стороны Рамеша я могла рассчитывать?

Сидя в машине, я старалась не шевелиться — на коленях у меня стояла большая коробка с тонким, пропитанным розовой водой сандешем — Бардхаман особенно славился им. Я везла сладости как подарок от свекрови моим мамам, в доме которых мы с Рамешем все же должны были остаться на ночь и часть следующего дня. Когда Рамеш уже отступил, его мать передумала и сказала, что мы должны поехать. Иначе все начнут болтать, что Саньялы не держат свое слово. Власть — вот что для нее было самым важным. Она хотела управлять людьми, как марионетками, и ни я, ни Рамеш не могли ей помешать.