– Ну, собственно, время вышло…, – пробормотал офицер.

Я уже начал было нервничать, но спустя секунд десять услышал такой оглушительный взрыв, как будто тысячи аудиосистем разом включили средние и басовые партии на сотни киловатт своей мощности. Все пространство впереди меня озарилось светом, и так хотелось обернуться назад и посмотреть, что там происходит, что я чувствовал себя героем притчи о Содоме и Гоморре, где главным было не озираться. Только я боялся не сгореть, а быть убитым шальной пулей.

– Вот и все, товарищи смертники, – заключил лейтенант, – задача выполнена.

Его слова сильно резанули мне слух. Я вспомнил рассказы о том, что основное назначение десантников – пробраться в тыл врага, совершить диверсию (взорвать склад и так далее по смыслу), а что будет с ними дальше – маловажно. Я сглотнул слюну.

– Вперед, бойцы!

Теперь нам предстояло пробираться через чащу весь тот путь, что мы проделали на вертолете. Я не понимал, сколько это, тем более, с учетом нашей ноши и того факта, что взрыв уж точно привлек внимание всех, кто был в окрестностях, но рассчитывал я добраться к утру. В самом деле, километры спустя, на небе я заприметил легкое зарево, от которого у меня стало появляться странное и неконтролируемое чувство тревоги. Это ведь теперь война, все не может быть так хорошо. Или я сам себя накручиваю… Плечи ныли так невыносимо, что почти никаких мыслей в голове не оставалось, равно как и бдительности; все, чего мне хотелось – плюхнуться на нары в своей палатке и забыться сладким сном под охраной бойцов, не вышедших на выполнение задачи.

Как это обычно и происходит, светать начало очень быстро. Буквально через час я уже четко различал лица товарищей и детали местности. По обрывкам фраз стало ясно, что до лагеря остается от трех до пяти километров. Лес давно поредел, все чаще попадались опушки и открытые участки. Все были изнурены. Я волочил ноги, стараясь не думать об усталости и совершенно не задумываясь, со злости изо всех сил пнул прилетевшую мне под ноги гранату…

Взрыв!

«Господи, да я только что машинально спас жизнь всему взводу!» Но насладиться этим чувством уже не было времени, потому что со всех сторон начала стучать в уши стрельба. Я упал на землю и из последних сил пополз обратно в чащу, из которой мы только-только выбрели на поляну.

– Круговую оборону занять! – услышал я сквозь пальбу.

Да они шли за нами следом, ожидая, когда рассвет выдаст нас! Все вокруг воняло порохом, этим специфическим и незабываемым запахом автомата Калашникова, разогретого от нещадных очередей. Я никак не мог понять, откуда по нам стреляют, отчего в горле стоял ком от обиды и отчаяния от осознания собственной никчемности и бесполезности, особенно когда я начал видеть, как подкашиваются мои сослуживцы. Внезапно я почувствовал сильный толчок в левое плечо, как будто меня очень сильно ударили ногой. Повернув голову, я увидел, что из меня сочится кровь. Не знаю, почему, но в тот же момент, как ко мне пришло принятие того факта, что меня подстрелили, я вскочил на ноги в полный рост, уставившись на свою рану. А дальше все было слишком быстро.

Передо мной вырос Че, повернувшись ко мне спиной, я, разумеется, оторвал свой взгляд, увидел через его плечо стоящего впереди нас совсем еще юнца-кавказца с автоматом и вытаращенными не то от ненависти, не то от испуга глазами. Че что-то пробормотал по-чеченски и навалился на меня всем весом своего тела. Мы вместе упали. Боевик, медленно пятясь, резко развернулся и убежал в чащу.

Я опрокинул тело друга и увидел, что вся его грудь изрешечена. Броня броней, но с такого расстояния спасти могло только чудо. Он шипел и постанывал, глаза его закатывались и снова смотрели на меня.

– Ты закрыл мое тело своим, – выдавил я и не смог сдержать душивших меня слез. А он убежал!

– Он убил единоверца, брата, меня. А я защитил своего брата, тебя, малой, – прошептал Че еле слышно.

– Но я же русский! Православный!

– Мы все братья, потому, что, братец, дети одного…

Больше Че никогда со мной не разговаривал.

Я схватил свой автомат и выпустил весь магазин, рассеивая патроны в направлении, в котором скрылся убийца единственного в моей жизни друга. И именно первый, близкий мне, больше, чем брат, отдал ее за меня. Рыдая и скалясь, я выпустил туда же второй магазин, потом рожок из автомата Че, после чего с рыданиями рухнул головой чеченцу на грудь. Пуля у меня в плече ничуть не беспокоила – настолько сильно терзалось мое сердце.

Не знаю, как долго я рыдал, но когда силы вернулись ко мне, вокруг было совершенно тихо, а осеннее солнце, ничуть не грея, заливало все вокруг своим светом. Я поцеловал друга в лоб, закинул на себя его автомат и стал бродить между деревьями. Везде валялись трупы боевиков и десантников. Увидев тело лейтенанта, я вспомнил его слова о проценте выживаемости, горько усмехнулся, снял его табельный пистолет и сунул его себе за пазуху, к берету. С ужасом понимая, что кроме меня здесь никого живого не осталось, я побрел в сторону, с которой нас сбила эта бойня, прямо через поляну, ничуть уже не боясь быть замеченным или убитым.

Каким-то чудом к обеду мне удалось добраться до КНП, без спроса вломиться в палатку, швырнуть на деревянный пол пистолет Макарова, автомат Че, отчеканить обезумевшему от шока подполковнику, что боевая задача по уничтожению склада выполнена, живых, кроме меня, не осталось, и рухнуть без сознания.

Когда я открыл глаза, мне так хотелось, чтобы все произошедшее было моей очередной фантазией или сном, но боль в плече уже заставляла меня сомневаться. Надо мной висела ослепляющая белизна… Небо? Нет, потолок госпиталя. Мое плечо было перебинтовано и тупо ныло, все остальные части тела вроде оставались на своих местах и шевелились. Воспоминания о смерти Че мгновенно полоснули по моему сердцу, я захотел курить, но понял, что сейчас мне это никак не светит. И так я долго-долго лежал, тупо уставившись в потолок, пока не зашла медсестра.