Тревожило молчание Степана. Где он? Что с ним? Ранец и автомат Фридриха отец отнес в дальний конец сада и бросил в лебеду за забор. Утром заглянул туда, но ни ранца, ни автомата уже не было.

— Батя? — окликнул отца Степан из-за забора. — Не смотри в мою сторону. Подойди поближе. — Отец подошел. — Меня с динамитом послали. Я его в мешке с кукурузой привез на поезде… Нужно было Юрке Деркуну передать, да вчерась он попал под облаву… Пришлось динамитик здеся в балке припрятать. Помнишь, мы там глину брали, когда ты печку перекладывал. В правом углу ямы прикопал. Взрыватели в тряпке. Слышь, кукурузы я те отсыпал, тут в мешке… Хочу домой заглянуть…

— Все твои живы… А Егорка крикун… Я мать посылал. Она консерву Фроське отнесла… Мотри, Степка, попадешься, — быстро проговорил отец и нагнулся, будто что-то ищет. — Давай я Зинку пошлю. Она Соньку вызовет.

— Не-е-е… За Сонькой, должно, полицаи следять… Слышь, батя, а эшелончик подорванный под Сортировкой за мной запиши. Войска под Сталинград везли…

— В другой раз я те помощника дам. Одному несподручно…

— Ну, батя, никогда бы не подумал, что ты командуешь… Так я пойду. Фроська, наверно, уже ждет мя у кума.

На другой день, пробираясь Красной балкой в город, Степан был схвачен немцами.

Зина будто не замечала Ину Перегудову, если встречала ее во дворе, когда та с офицерами выходила из дому в сад погулять. Она хорошо одевалась, расцвела, часто была веселой, только глаза горели странным лихорадочным огнем. Она с шиком держала сигарету между пальцами, отчаянно опрокидывала в рот рюмку шнапса и охотно вальсировала с грузным оберстом. И довольно сносно тараторила по-немецки.

И вот как-то немцы приволокли в столовую старого Ерофеича с баяном и заставили играть танго и фокстроты. Оберст пригласил Перегудову. Слепой музыкант краем уха услышал имя Ины, а затем узнал ее по голосу и, буркнув «продажная тварь», грянул «Катюшу». Здоровенные гестаповец тряхнул Ерофеича, но тот продолжал играть. Он в каком-то экстазе выводил виртуозные вариации знаменитой мелодии, даже когда его тащили во двор.

Ина услышала выстрел, раздавшийся во дворе, и согласилась ехать к оберсту на ночь. Зина видела, как Ина садилась в большой черный лимузин и при этом весело смеялась. Больше ее никто не видел до конца войны.

На другой день на кухню пришел Гавриленков и, пристально вглядываясь в отца, сообщил, что эта девчонка Перегудова застрелила полковника и его шофера. Немцы с ног сбились, разыскивая ее. На городской толкучке захвачены заложники, и, если она не явится в полицию в течение суток, они будут расстреляны.

— Рази ты не знаешь немцев? — спокойно проговорил отец и бросил очищенную картошку в ведро с водой. — Ну, явится… Так они ее и тех заложников.

Расстреливать заложников принародно не стали, а побросали их живыми в ствол «Новой», но об этом стало известно только после освобождения Шахтерска.

Мама вышла к калитке и увидела, что по шпалам чугунки степенно шагал Леонид Подгорный, которого в поселке тоже ненавидели, как его отца, старосту. Тот среди бела дня мог ворваться с полицаями в любой дом, учинить погром, забрать, что приглянется, а не понравится хозяин — угонит его в лагерь. И никакой староста не Подгорный, а Николь Лозинский. Он оказался сыном шахтовладельца на Украине, еще до революции окончил горный институт, в гражданскую бежал в Шахтерск и затаился до поры до времени.

Федор Кудрявый пошел в полицию переводчиком.

— Добрый день, Мария Демьяновна, — миролюбиво проговорил Леонид, подходя к дому.

— Геть отседова, супостат! Сын стахановца!

— Зря вы так… Да ладно… Скажите Егору Авдеичу, чтобы совсем ушел из города. Сучка одна тут завелась. Может выдать. Сегодня ночью пусть уходит.

— Не видела и не слышала! Ничего не хочу от полицая…

— Я вас предупредил! Эх! Мария Демьяновна…

В кухне все чаще появлялся Гавриленков. Сидит, дымит самосадом и молчит. Иногда уходит, не проронив ни слова. Даже Ганс стал замечать странное поведение лавочника.

— Ну, как, сусед, живешь-будешь? — спросил его отец как-то вечером. — Смурый ходишь… Охранную грамоту так и не дали тебе немцы?

Гавриленков скрутил новую цигарку, раскурил ее, зло отмахнулся от дыма.

— Как же! Держи карман шире! Так тебе и дадуть. Они только пьють и жруть! А у меня что? Мошна бездонная?

— А что Танька? Не выстаралась грамотку-то?

— Смеешься, Авдеич?

— Тут не до смеха, сусед… Интересно, все еще за немца держишься али нет? Тебя ведь дурнем не назовешь…

— И за то спасибо, сусед, — невесело усмехнулся Гавриленков. — А с Танькой промашка вышла… Этот бугай… штурмбанфюрер… Тьфу! И язык поломаешь… Она же у него так и огинается…

— Та-а-ак… — сочувственно протянул отец. Он догадывался, что неспроста Гавриленков заглядывает на кухню. Может, староста подослал? С другой стороны, если взглянуть, так Гавриленков начал уже разочаровываться в немцах, в их так называемом «новом порядке». Не благо принесли немцы в маленький шахтерский городок, а горе и страх… Гавриленков уже побаивался немцев. Танька хоть на глазах, а вот Санька поехал в Ростов за продуктами и как в воду канул.