— Мы все трудяги, — задумчиво сказал Смунк и снова глотнул из бутылки, — да, трудяги, кто же еще!

Он почесал живот.

Опишем вкратце комнату, в которой очутился Клокман: ровный четырехугольник из голых грубых бетонных стен. Вот, собственно, и все.

Еще тут было окно.

Раскачивался ли этот куб? Проплыла ли по нему стайка неторопливых золотых рыбок?

Струились ли перед его глазами переливчатые морские водоросли? — Одним махом Клокман опустил ноги с кровати. Несколько сложенных горкой матрацев — вот и вся кровать.

Может, Смунк был морской тварью? Каким-нибудь причудливым глубоководным чудищем? С невозмутимым видом он пил из своей бутылки.

Бутылка блестела.

Дно тут, по крайней мере, твердое. Хоть на ногах удержаться можно.

Клокман сделал несколько шагов. На полулежал чемодан.

Нет, жабр у Смунка не было.

— Тут нет отопления, — подал голос Смунк, — увы. — Он ухмыльнулся: Вы совсем посинели! Как океан! Ну что, выспались?

Тут Клокман почувствовал, что дощатый пол, который еще мгновение назад напоминал, на ощупь поток теплой бурлящей воды, на самом деле был обжигающе холодным. — Абсурд! Бред! Просыпайся! Вдоль прожилок на древесине топорщились ледяные иглы.

Чувствуется, что-то с кровяным давлением. В черепной коробке. Булавки! Ланцетники!

О, Клокман!

Если читатели желают ознакомиться с обстановкой, мы это мигом устроим: в углу притулились матрацы Клокмана. Посередине, под лампочкой, стоял стол со стулом. В других углах тоже лежали матрацы; обстановка как в спальне. Из стены торчало несколько гвоздей — крепежные штыри.

Покрывала из шкур.

— Живем мы скромно, — сказал Смунк и цокнул языком; верно, заметил, что Клокман шарит глазами по комнате. — Так-то вот.

— А умыться тут можно? — тихо спросил Клокман.

— На дворе! — Смунк указал на окно, покрытое толстой коркой льда.

Горячий источник? Цветки болотной калужницы.

Вот, значит, откуда запах, — решил Клокман и, не долго думая, втянул ноздрями воздух.

Черт возьми! — Пахло еще чем-то, но вот чем именно?

Кровью — грязными носками — мочой — шнапсом.

Завод по производству шнапса?

— Я бы и сам предпочел остаться в «Метрополе», — пробурчал Смунк. Он облизал губы. Сидел он на уложенных штабелем ящиках. Это были ящики с ячейками.

Он достал оттуда непочатую бутылку:

— Глотнете?

Клокман отпрянул. Видно, в этот момент он и впрямь выглядел смешно, потому что Смунк громко расхохотался.

От его смеха все вокруг задрожало.

Даже лампочка закачалась; пошла выписывать круги.

Круги.

Мужицкий юмор! Потешается! Грубо, но зато от души. Гогочет!

Клокман схватил в охапку свою одежду, влез в штаны.

Смунк громко высморкался.

— Ну, загуляли мы вчера, — воскликнул он. — Что тут такого? — Напились вдрызг! В стельку! В «Метрополе»!

Почти с ужасом Клокман вспомнил сияющий дворец — пустынную, подбитую инеем полярную ночь — бутылки шампанского — фарфор — ковры.

— Только так и можно отдохнуть, почувствовать свободу, — весомо произнес Смунк. Он уткнулся глазами в пол.

— Мне плохо, — Клокман пошарил руками у себя за спиной.

Вороны?

— Вам плохо? Ну, выдаете! Ему плохо?! — Так выпейте, дружище! — Он весь сиял.

За спиной ничего не было: никакой опоры.

Смунк властно протянул ему бутылку.

— Ваше здоровье! — Клокман поднес бутылку ко рту; опустил бутылку.

— Я вот думаю, — Клокман поежился от холода, высоко поднимая плечи, — вы просто по-другому отдыхать не пробовали: альпинизм? Теннис? Шахматы?

— Болтовня! — Каждый отдыхает, как может, — пояснил Смунк. — Мы тут уже обтяпали одно дельце. — Он раскупорил бутылку.

— А те двое где?

— Дрова колют — для бытовки! — Потом двинем на беговую дорожку.

Мощно пахнуло перегаром.

— Отлично! — сказал Клокман и подумал: наверное, нужен рекорд?

Ледяные узоры на окне.

Здесь всем заправлял Смунк! — Сейчас он шагал впереди, придерживая правой рукой под локоток Клокмана, словно тот был арестантом, а не гостем. В дополнение к шубе из волчьего меха, если только это не была особой выделки собачья шкура, Смунк надел меховую шапку, которая придавала ему немного официальный, почти командирский вид. Впрочем, он и так выглядел довольно мужественно: его рябое лицо размером с доброе колесо раскраснелось, глаза слезились, но в любой момент, как жерла двух вулканов, могли извергнуть огненные потоки; его заостренные кверху уши стояли торчком — но хватит о нем, пора бы взглянуть и на его свиту.