— Вот как! Меня зовут Рагуза. Проходите. И снимите ваши наручные часы.

У Клокмана было такое чувство, словно он набил рот холодной манной кашей.

Или песочным кексом. Хруст на зубах. Он повиновался.

Луна.

Величайшее здание в мире.

Снова послышались звуки мандолин.

Из распахнувшегося шатра.

Отступать было уже поздно. За ним бежали собаки.

Их тени.

Они бежали рысью.

— Вот мое царство! — сказала Рагуза.

Он взглянул мимоходом на солнечные диски, которыми был украшен скат шатра, и они напомнили ему застывшие нимбы. А вот плечики у Рагузы показались ему аппетитными.

Вперед!

Туфли у Рагузы имели особую конструкцию: это были туфли на высоком каблуке. В подошву и набойки на каблуках были вмонтированы ролики от конторской мебели. На них она и катилась.

У нее были крупные бедра.

Внутри шатер сразу показался Клокману куда более просторным, чем он ожидал. Ему почудилось, что изнутри шатер был раза в два больше, чем снаружи. Толстые несущие опоры, мачты, чуть ли не в два обхвата, поддерживали купол. Их верхушки терялись в серой мгле: шатер был плохо освещен, можно сказать, погружен во тьму.

По коридору плелись гуртом свиньи. Пахнуло навозом. Их розовые спины растаяли во мраке.

Высоко наверху, на ярко освещенном балконе расположились музыканты.

В глаза бросался только длинный ряд желто-оранжевых мандолин.

Музыканты выстроились в шеренгу: возглавляли строй большие басовые мандолины, за ними следовали альтовые мандолины, размером поменьше, потом — маленькие удобные теноровые мандолины и, наконец, совсем крошечные мандолины сопрано, которые походили на божьих коровок с блестящими надкрыльями.

Но еще больше его заворожило другое: пальцы музыкантов, сжимающие перламутровые медиаторы, в бешеном ритме прыгали по струнам мандолин, вернее, даже не прыгали, а вибрировали, как бывает при треморе.

Музыка звучала все громче, затем плавно затихала и вновь набирала силу. У Клокмана даже мурашки по коже пробежали.

— Ты попал в другой мир, друг мой, — сказала Рагуза. — Тут властвуют другие законы.

Клокман немного испугался, но, стараясь не подать виду, возразил:

— Для меня в вашем мире ничего сложного нет! Другой или обычный, без разницы! Я занесу все в протокол, и точка.

Он вспомнил о своей записной книжке.

— Конечно, — сказала Рагуза. — У нас величайшее шоу в мире! Правда! Величайшее!

— В таких делах мне частенько не везло, — проворчал Клокман.

— Здесь тебе повезет, — сладким голоском пропела Рагуза и взяла его за руку. Он дрожал как заяц.

Теперь музыка стала затихать.

— Величайшее шоу в мире, — произнес уважительным тоном Клокман. — Подумать только! — В тот же миг мандолины заиграли тремоло, и Клокман смог разглядеть крошечные головы музыкантов и их фигуры в непомерно больших, пестрых мундирах.

— Это же скелеты с черепами, — удивленно сказал он.

— Но ведь музыка — это бесплотное искусство, — пояснила Рагуза. — Хотя, как ни странно, именно от нее наша плоть трепещет сильнее всего.

Клокман промолчал. Заумные рассуждения и разглагольствования он, как известно, не любил. Он уставился на затылок Рагузы; она отошла от него и двинулась вперед. Затылок у нее был жирный. Его подпирало ожерелье из крупного жемчуга.

Кожа была обрюзгшая.

Пряди волос порхали у висков, как летучие мыши.

— Этим музыкантам хорошо платят.

— Музыка — это бальзам для души, — добавила Рагуза.

Позволим себе сделать короткую ремарку: каким бы равнодушным Клокман ни казался с виду, музыка его сильно взволновала. Она не будоражила! Она навевала сладостную грусть, которую Клокман ощутил еще на площадке перед шатром. Без преувеличения можно сказать, что какой-то червь, розовый, извивающийся червяк, точил ему сердце. Тоска?

— Пойдемте! — Рагуза поднималась по одной из деревянных лестниц. Ее бедра покачивались. Ей было трудно передвигаться на роликах. Клокман последовал за ней. Восхождение было долгим; они словно лезли в гору.

Тут и впрямь другой мир, подумал Клокман. Воздух тут был более разреженный, к тому же кругом стояла почти непроглядная мгла. Издали шеренга музыкантов с мандолинами напоминала ряд грязных истертых золотых коронок.

Между лестницами тянулись по всей окружности шатра сколоченные из досок балконы. Грубые доски на сиденьях были гладко отполированы задами бесчисленных зрителей. Там и сям в полутьме виднелись какие-то особы в рабочих халатах, размахивающие метелками.

— Вожделение — вот пружина нашего шоу! — сказала Рагуза, упершись толстыми руками в бока. Сейчас они стояли под самым куполом шатра. Щеки у Рагузы были густо нарумянены. Сиденья были сколочены из необструганных досок от ящиков для пивных бутылок. Клокман рассмотрел вблизи одну метелку: по форме она напоминала какое-то плодовое растение с ярким зонтиком из больших, пушистых перьев, испещренных коричневыми и черными крапинками. Пятнистые перья.