– Мерлин! – воскликнул отшельник, ошарашенно глядя на своего гостя. – Господи Исусе… Что, если ты и вправду угадал тогда… О небо, что за дар!

Рыжий странник горько усмехнулся:

– Угадал, не угадал… зачем душу-то терзать? Я все равно не смогу вернуть ни свое имя, ни былую силу слов. Не получается.

– Мне думается, оно само придет. Правда, не знаю, когда. Как вино выдерживают в бочках, прежде чем пить, так и ты оставил свою силу.

– Она не для меня! Я не могу с нею совладать!

Отшельник поднял голову:

– Зачем ты ищешь в ненависти то, что не нашел в любви? – спросил вдруг он.

Травник опешил.

– Как это понимать?

– А вот так и понимай. Ты больше ненавидишь зло, чем любишь добро. Ты словно говоришь: «Примите, оцените, дайте мне ответ, не в доброте, так в злобе», а вся загвоздка в том, что за добро не требуют награды.

– А разве я… требовал награды?

– Не мне судить об этом, – монах пожал плечами.

Странник долго молчал, прежде чем опять заговорить.

– Так значит, тот вопрос – кто враг моего врага…

– То не вопрос, друг мой. Там, на поляне ты нашел ответ.

– Мой бог… – тот запустил пятерню в свои густые волосы и собрал их в горсть. – Ведь сразу можно было догадаться!

Некоторое время они молчали. Забытый за беседой котелок напомнил о себе сердитым бульканьем. Вода, шипя, закапала в огонь. Брат Леонард поспешно встал, сдвинул дрова в сторонку и отсыпал в котелок овсянки из мешка. Задумался вдруг, что-то вспоминая, и снова повернулся к травнику.

– Тот крест… Позволь-ка мне взглянуть на него.

Он наклонился над столом, рассматривая с неподдельным интересом маленький Т-образный крестик прозрачного желтого камня.

– Солнечный Крест… – пробормотал брат Леонард. – Хм…

– Что он означает? – спросил травник.

– Пока слуги святой церкви не пришли на эти земли, здесь поклонялись многим богам, но все эти люди почитали Солнце. Кто-то, сразу ли, после, но – принял новую веру. Кто-то так и умер в старой. Но были и такие, кто не смог решить, за кем идти, из дня или ночи выбирая утро, из черного или белого – серое… Церковь этого не одобряет, хотя раньше относилась спокойно. Да… многое меняется, – он задумался. – Сила, богатство… Мне кажется, в последнее время церковь тоже обрела немеряную силу, и кто знает, чем все это обернется…

– А что вы сами на это скажете?

Тот пожал плечами:

– Нелепо отрицать, что бог есть свет, и остановимся на этом.

– А янтарь? Почему – янтарь?

– Хм, янтарь… В этом я тоже вижу некий символ. Янтарь – ни камень, ни смола. Если бросить его в огонь, он потечет и сгорит, но останется камнем в любом другом месте. Не могу объяснить, но наверное, в этом все дело.

– Грань… – пробормотал странник. – Опять грань. Лезвие ножа…

Он замолчал, и брат Леонард не стал его тревожить.

Снаружи незаметно начало темнеть. Поспела каша. Залив дымящую овсянку молоком, брат Леонард и рыжий странник сели за обед.

– Что за деревни здесь поблизости? – спросил травник, отодвинув пустую миску.

– Ближе всех Надэш. Зарад и Хунендар подальше, а та, что еще дальше на север – Местякэн.

– Там где-то есть кузнец?

– У Хунендара кузница недавно задымила… А зачем тебе?

Не ответив, странник встал и натянул кафтан. Взял посох.

– Пойду я, пожалуй, – сказал он. – Спасибо вам за все.

Брат Леонард молча смотрел на него.

– Пропадешь, – сказал он наконец. – Дважды из графских подземелий не сбегают.

Глаза травника блеснули в свете костра.

– И все таки, мне надо туда, – упрямо сказал он. – Теперь я должен разобраться во всем этом сам.

– Ну что ж… – монах вздохнул. – Все повторяется. Не допусти зла к себе в сердце, Лис. А теперь – иди с богом.

– Прощайте, брат Леонард.

Откинув козью шкуру, странник шагнул в темноту и растворился в ночи.

* * *

Все раны зажили к утру. Мозоли на ногах, следы от оков, кровавые царапины расчесов – все затянулось, оставив чуть заметные следы. Будто некий тайный знак, и травнику вдруг подумалось, что Сила, брошенная им на каменной поляне, напомнила о себе. Отчасти он был рад такому повороту дела, отчасти же, наоборот – обеспокоен старыми сомнениями. Уходя от брата Леонарда, он выпросил у него кус груботканого полотна, соорудил себе пару обмоток и теперь сапоги были если и не впору, то во всяком случае не велики. Ногам, вдобавок, стало не только удобнее, но и теплее.