Меж тем парнишка, тот, что был поближе, шагнул вперед, взял со скамейки посох и отступил обратно. Посмотрел на своего приятеля – тот кивнул одобрительно.

– Ну? – нетерпеливо бросил голопузый, – долго вы еще тут будете вонять?

– А ты нос заткни, – Лис встал и выпрямился, глядя ему в глаза. – Чего расшумелся? Или твоя корчма?

– Может, и моя. А ты вот, кто такой, ядри тебя холера?

– Залетный воробей… Чего пристали к человеку?

– А нечего тут языком трепать! Тоже мне, нашелся… Мало, видать, попало – вишь, опять пришел.

Лис посмотрел на Шварца.

– Свое он получил, так стало быть, в расчете вы.

– В расчете, или нет – решаю я, – набычился верзила. – Ну, так что, дать вам по мордам, или сами уберетесь?

Рука его потянулась вперед.

Движенье было быстрым. Неуловимо быстрым. Толчок, подножка – заводила растянулся на полу. Его дружок взмахнул дубинкой, промахнулся, а через миг и сам приложился головой об стол. Кружка разлетелась в черепки. Посох, не успев упасть, как будто сам собою прыгнул страннику в руки, и третий забияка поспешно отступил назад. Полураздетый картежник рванулся было встать и замер, углядев под носом у себя грязный березовый кол.

– Ну? – в свой черед спросил у парня Лис и повел туда-сюда рукой. – Теперь-то мы в расчете?

Картежник завороженно следил, как двигается посох. Облизал пересохшие губы. Опустил глаза.

– В расчете, – пробурчал он.

– Вот и славно, – странник встал и вновь шагнул к столу. Посмотрел с неодобреньем на Бертольда и пошарил в кошельке.

– Хозяин! – позвал он. – Дай воды.

Компания игравших вновь собралась у окна. По грязному столу зашлепали карты. Народ в корчме задвигался, загомонил, обсуждая происшествие, забрякали кружки. А в дальнем углу чей-то негромкий голос вдруг сказал со странной убежденностью: «Жуга.»

– Жуга? – Бертольд вдруг встрепенулся. – Тебя и впрямь зовут Жуга? О, господи… Мне про тебя Олег рассказывал, как вы тогда на мельнице… и в замке…

– Я – Лис, – нахмурившись, ответил рыжий странник. – Оставь Жугу в покое. И вообще, говори тише.

– Жуга, наверное, только ты сумеешь мне помочь! – Монах приблизился и громко зашептал ему в лицо: – Меня… убить хотят.

– С чего ты взял? – опешил тот. – Да и кто?

– Не знаю я! Не знаю!

– Ну, а за что, знаешь хоть?

Взгляд монаха стал совсем беспомощным.

– Я… дьявола на землю выпустил… – сказал он, всхлипнул и заплакал.

* * *

Некоторое время оба они молчали.

– Так-таки и дьявола? – усомнился Жуга.

Брат Бертольд развел руками.

– Я не знаю…

– А ну-ка, расскажи.

Тот вытер слезы, помолчал, тоскливо заглянул в пустую кружку, вздохнул и начал свой рассказ.

Все началось, похоже, года три тому назад, когда маг Тотлис, «малефик и чернокнижник», как назвал его Бертольд, после очередной, устроенной прямо в его лаборатории, попойки, выгнал в шею нерадивого ученика. Из опасенья вызвать гнев богатого родителя, Бертольд решил на родину в Эльзас не возвращаться, и поскитавшись без толку с полгода по городам и весям, вдруг неожиданно пристроился к монахам-доминиканцам. Постриг принять у него, похоже, духу не хватило, но в послушание он все же поступил. Обрывки знаний и остатки денег позволили ему продолжить алхимические опыты – не из любви к науке, нет! – причина, подвигшая его на эти исследования, была куда как более прозаической: Бертольд, подобно многим, искал «великий магистерий» – чудесный способ превращения «пустых» металлов в царственное золото.

– Сперва я брал свинец, ибо он тяжелее всех, – рассказывал монах, – брал и пережигал его с серой в тигле, на огне.

– Господи! С серой-то зачем? – опешил Жуга.

– Ну, сера… – брат Бертольд повел рукой. – Она ведь желтая такая…

– А, ну-ну… И что? Хоть что-то получалось?

– Да не очень, – монах смутился. – Ведь тут, понимаешь, не в исходных элементах дело, а в малых веществах, кои тинктурами именуются и все эти превращения производят.

– И что ж ты, травы что ли брал?

– Нет, травы я отбросил сразу, ибо в огне любая трава и животная плоть становятся золой настолько одинаковой, что различить ее весьма затруднительно, а потому нет разницы, какую брать золу. Вот я и взял древесный уголь – он дешевле.

По мере того, как продвигался рассказ, ровней становилась и речь монаха, словно бы он находил утешение в воспоминаниях.

– Читая манускрипты, собранные Тотлисом, наткнулся я на труд алхимикуса Марка Греческого, «Книгой огней»озаглавленного, и в оном труде, стародавнем и мудром, нашел я рецепт странного зелья, следуя которому, добавил ко всему, что было у меня, селитры и масла, и долго нагревал потом в сосуде. Но увы! – летучие пары, что наибольшее воздействие в нагретом состоянии производят, разорвали сей сосуд. Я взял тогда горшок со стенками потолще, сложил туда искомые ингредиенты и тинктуру, забил отверстие плотнее пробкой и укрепил для тяжести камень сверху. Господи Исусе, спаси мою душу! Громыхнуло так, что меня бросило к стене, и верно, если даже и не сам владыка ада – Люцифер, будь трижды проклято имя его! – явился предо мной в безумной вспышке, то кто-то из его прислужников! Я обгорел и оглох и даже – на время ослеп, могильный смрад заполнил мою келью, черепки от горшка разлетелись без счета вокруг, а камень, возложенный сверху, пробил мою крышу и сгинул бесследно!

– Это все? – спросил Жуга.

– О, если бы! – в отчаяньи ответил брат Бертольд. – Мне запретили заниматься алхимической наукой, настоятель наложил на меня суровую епитимью, и я ревностно молился день и ночь. Но вскре, в одну из ночей, когда я утомленный задремал, явились двое, чтоб меня убить. После долгих молитв спал я чутко, и тихий шорох разбудил меня в тот миг, когда клинок уж занесен был надо мною! Я с криком оттолкнул напавшего – а он, хоть был не очень-то высок, но силы был необычайной, и только чудом вырвался из кельи, избежав смертельного удара – нож оцарапал мне ребро. Когда ж вернулся я, собравши братию свою, лишь черная зловонная нора, прорытая в земле, осталась после демонов. ее засыпали землей и даже не пытались заглянуть в тот ход, что вел не иначе, как в сердце ада, а я ушел на следующий день… Вот так.