Шрифт:
Жуга покосился на Золтана и потупился. Проговорил негромко:
– Один ведьмак сказал мне как-то раз: «Я не умею быть злым, и не хочу быть добрым».
– Хорошо сказано, – одобрил Золтан. – Где он сейчас?
– Не знаю. Наверное, тоже ушел. Через менгир.
– Жаль. Я бы с охотой с ним поговорил.
– Золтан, скажи, у тебя есть семья? Жена, дети?
Тот помедлил, прежде чем ответить.
– Есть.
Некоторое время они молчали. Наконец, Жуга поднялся. Отряхнул одежду от песка. Поправил меч.
– Я согласен, – сказал он.
Золтан кивнул.
– Иного я от тебя не ожидал. Пошли.
– Постой, – травник тронул Хагга за рукав. – Скажи мне, те браслеты с ожерельем… Для чего он это сделал?
Ответ был короток:
– Понятия не имею.
* * *
Смех.
Огонь.
Отчаянный прыжок.
«Руби гаденыша!»
Корявые сильные руки хватают за плечи, он вырывается: «Пусти!»В ответ валашка – горецкий топорик – справа в спину под лопатку, с хрястом рассеченных мышц, и – кровь потоком, вдоль руки. Сдавленный хрип, чьи-то пальцы стискивают горло. Удар и кровь из раны на виске: «На, получи!»До боли стиснутые зубы… Удар! Теперь – рывок…
Вырвался! Бегом по склону – здесь уже не до разговоров…
Кровь течет. Уходят силы. Темнота в глазах.
Короткий свист, пронзившая колено боль, падение, кувырок, примятая трава. Стрела, застрявшая в ноге.
И яростный вой позади.
А– аа! Ненавижу! Ненавижу!!!
«Добей его!»В огонь его! В огонь!"
Костер все ближе. Тащат. Нога бессильно волочится по земле – застрявший наконечник кованого серебра остался там, внутри, хоть древко и отломилось, но это уже никого не заботит… Колено вновь пронзает боль, на сей раз – от огня. И снова – чей-то крик: «Какого черта тащите в костер?! Забыли? он же по углям, как по траве гуляет! Вниз, со скалы его!»
Толпа восторженно орет и злобно воет, страшно воет.
Ужасна горецкая месть…
Подхватывают под руки, несут… Боль затопляет все вокруг… Край обрыва уже рядом… Последнее усилие, крик – слова приходят сами. В ответ опять удар, хотя толпа на миг смешалась. И вдруг – рывок, откуда только силы и взялись… Но путь остался лишь один:
До боли стиснутые зубы.
Смех.
Огонь.
Отчаянный прыжок.
И – темнота.
* * *
– Жуга! Не надо! Ну проснись! Ну, миленький, пожалуйста! Пожалуйста проснись! Ой, господи, да что ж это такое…
Чьи– то руки трясут и тормошат. Испуганное, все в слезах лицо склоняется над ним в кромешной тьме. Запекшиеся губы сами прошептали имя.
– Аннабель… Ли…
– Я, я, Жуга! Ну успокойся, ну пожалуйста… Вот так, вот так… Это всего лишь сон, плохой сон. Хочешь воды? Я мигом… На, на…
В губы ткнулся холодный краешек медного помятого ковша. Травник сделал несколько глотков, кивнул благодарно, и медленно сел, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Посмотрел на девушку.
– Что… со мной было?
– Ты кричал. Метался, стонал. Так страшно! Тебе что-то приснилось? Что-нибудь плохое, да? Ну скажи же, Жуга! Не молчи!
Травник потер шрам на запястье и нахмурился. Кивнул.
– Да. Сон. – Он встал и подошел к окну. – Ужасный сон.
Снаружи бился мотылек, метался вдоль обшарпанной фрамуги, пытаясь проникнуть внутрь. Белые крылья трепетали. Стекло приятно холодило потный воспаленный лоб. Из черной и блестящей глубины, из зеркала полночного окна на травника смотрело скуластое лицо со шрамом на виске. Разметавшиеся во сне волосы теперь свисали пегими космами. Серебряными точками искрился пот. Глаза, обычно голубые, казались серыми на фоне темноты. Неровное дыхание никак не хотело униматься. Время шло, а травник все также молча стоял и смотрел на свое отражение с той стороны зеркального стекла, когда Линора подошла и неслышно обняла его за плечи.
– Ну успокойся. Пожалуйста… Не надо.
Травник лишь кивнул и промолчал.
Он думал.
Сон был, конечно, сном. Но только воспроизводил он подлинно произошедшее. Вчерашний разговор с Золтаном как будто пробудил в усталой памяти дела давно минувшие, то, что Жуга старался позабыть.
Убийство. Смерть.
Свою.
Не счесть, сколько раз за последние несколько месяцев он падал, разбивался, насмерть замерзал, тонул, горел, был ранен и задавлен камнем, травился черт-те чем, и даже – подорвался на гремучем порошке Бертольда Шварца, и все таки был жив. Он до сих пор был жив.
Или…
Девяносто девять лет кукушки.
«У меня было такое чувство, словно бы ты уже умер,»– когда-то говорила ему Аннабель. Да и борода у мертвецов не растет…
Но раз так, то – можно ли убить того, кто и так уже мертв? Иначе говоря: «Можем ли мы быть мертвее, чем сегодня?»Что значили слова жонглера-Роджера, шута и сумасшедшего, которого теперь уже нельзя спросить ни о чем? Зачем все это? Для чего? Он словно бы остановился, замер, не старея телом, и только глубоко внутри…
«Там словно бы стена и пустота. И будто что-то есть еще… но только я не понимаю, что.»