Гонсалес несколько мгновений колебался, но потом решил действовать.

— Ко мне! — вскричал он. — Эй, все сюда! На помощь, альгвазилы! Братия, на помощь!

«Проклятый мальчишка! — Золтан смежил веки. — Как же мне его убедить?! Меч, меч… Этот малый — оружейник, он верит этому клинку. Я тоже когда-то держал его в руках, совсем недолго, но он слушался меня в тот раз, когда мы были под землёй… Этот меч почти живой, не может быть, чтоб он меня не помнил! Должен помнить! А иначе остаётся только убивать… Но если меч выбрал нового хранителя, у нас нет шансов… нет шансов… Хриз! О Хриз! — в отчаянии взмолился он. — Ксиал, клинок вечерних сумерек! Именем твоим и именами мастеров, тебя создавших: Родарина, Севелона, я взываю к тебе! Ты же помнишь травника, а значит, помнишь и меня! Сейчас твоё время, будь на нашей стороне, помоги нам! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!»

Он так и не открыл глаз, даже запрокинул голову от напряжения, оскалился и мысленно почти кричал, а потому не услышал возгласа Мануэля, а услышал только Иоганна. Открыл глаза… и сам не смог сдержать вздоха изумления.

Маленький испанец по-прежнему стоял в дверном проёме в стойке фехтовальщика, освещенный сзади светом факела, по-прежнему держал руки вытянутыми перед собой, только в руках его вместо меча была изысканно-простая чаша дымчатого серебра, источающая слабое сияние. Рисунка лисы было не видно — не иначе, он был с противоположной стороны или упрятался на дне.

Такого Золтан ожидать никак не мог. У него просто язык отнялся, он не знал, что и сказать, так и стоял столбом.

Испанец первым нарушил затянувшееся молчание.

— Sangue de Cristo! — задыхаясь в экстазе, простонал он. — Истинная кровь! Sangreal! Sangreal!

Ноги его подломились, и Мануэль опустился на колени, благоговейно держа реликвию перед собою.

— Ave! Ave! Как я был слеп! Miserere me! Я не достоин, Господи! Я не достоин!

— Аллах всемилостивейший! — потрясённо выдохнул Хагг, начиная понимать, в чём дело. — Ты — девственник?

Судя по тому, как зарделись щёки маленького испанца, — догадка Золтана была верна. Мануэль — чахлый, недоразвитый толедский мальчик, неудачливый на поле брани, обделённый счастьем на любовном ложе, зато грамотный и сведущий в легендах и преданиях; он сразу сопоставил чашу Иосифа Аримафейского и заветный меч царя Давида, уготованный рыцарю-девственнику, — реликвии, единые во многих лицах, предмет искания и таинства. Иначе говоря — Святой Грааль.

Сказать по чести, Золтан растерялся. Через открытое окно с монастырского подворья доносились тревожные возгласы и топот ног. Выбора не было. «Аллах, прости мне это прегрешение! В конце концов, — подумал он, — возможно, парень в чём-то даже прав: у каждого на этом свете свой Грааль…» Хагг бросил взгляд на Иоганна, который тоже — то ли притворно, то ли всерьёз — стоял на коленях, и напустил на себя суровый, подобающий моменту вид.

— Ты не должен никому об этом говорить, — торжественно и несколько не в меру торопливо произнёс Золтан Хагг. — Слышишь, Мануэль Гонсалес? Никому. Ты приобщился к тайне. К величайшей тайне! Понимаешь это?

— О, я понимаю! Понимаю! — истово закивал тот. — Тапtum ergo sacramentum [80] ! Тот травник — вот на что ты намекал мне! Да, о да! Он был ЕГО хранителем! Ave, евхаристия, салам, о благородный сарацинский воин! Я понимаю. И молчу.

— Молчи и далее, — продолжил Хагг. — Никто не должен знать о том, что ОН в твоих руках. И думай о НЁМ как о мече.

Мануэль кивнул, воздел чашу вверх, опустил веки и зашептал молитву. Металл потёк, несколько секунд — и в руках его снова был меч. Мануэль открыл глаза, поцеловал витую рукоять, встал с колен и вложил клинок в ножны.

— Я готов, — сказал он, глядя Золтану в глаза. — Что нужно делать?

Было восемь вечера, когда Яльмар Эльдьяурсон, известный также под именем Олав Страшный, вышел из кривого переулка возле монастыря миноритов на набережную Каменотёсов и направился к большому кнорру, ошвартованному возле каменного пирса. Норвежец шёл быстро, не оглядываясь и не обращая внимания на ветер, развевавший его плащ. Двое его спутников — темноволосый гигант со сломанным носом и второй, такой же высокий, только огненнобородый и со шрамом на лице, едва за ним поспевали. Сыпал дождь, брусчатка мостовой была мокра. Не сбавляя шага, Яльмар сошёл по сходням и ступил на палубу. Корабль качало. Мореходы, непосредственно до этого грузившие товар, проверявшие такелаж и занятые другими неспешными делами, замерли в молчании, ожидая слов своего предводителя.

— Всем спать, — скомандовал тот. — Кончайте приготовления и отдыхайте, пока можно. Ульф, Харальд! Останетесь на вахте. Через три часа начнётся отлив, мы отплываем с ним.

— Куда такая спешка? — недовольно высказался кто-то. — Что ты разузнал такого, из-за чего нам опять всю ночь грести?

— Нильс, это опять ты? — мрачно ответил Яльмар, высмотрев среди команды бунтаря. — Я уже сказал, что я тебя не держу. Можешь уходить прямо сейчас, если ты недоволен, твою долю я выплачу, а если хочешь, можешь взять товаром. Но не смей мне указывать!

— Да нет, я так… а всё ж…?

— Тогда замолкни и лезь под одеяло, а то я оставлю на вахте тебя! Эй! Кто ещё хочет высказаться? Никого больше нет? Тогда слушайте меня! Идут дожди, течение сильное, ветер попутный. До середины ночи, если повезёт, дойдём до Текселя, там встанем на стоянку у Яичных Дюн или на Белых Песках. Там простоим день или два — зависит от погоды. Заодно запасёмся провизией. Всё равно здесь негде жечь костры, а в гостиницах слишком много соблазнов. Всем понятно?

— Но товар…