Карл Барба долго шевелил губами, размышляя, потом опять покачал головой.

— Это безумие, — повторил итальянец.

Йост пожал плечами.

— Als Got met oms in, wie tegen ons zal zijn? — сказал он. — Если Бог с нами, то кто против нас?

— Ваша правда, — поддакнул ему шагавший рядом предводитель шпильманов — обритый наголо высокий барабанщик. — А вы, господин Каспар, или как вас там, напрасно беспокоитесь: случись чего, мы вашу ребятню в обиду не дадим, убережём не хуже наших денежек, доставим в лучшем виде.

— Да? Да? А что будет потом?

— На всё воля Божья.

Музыкантов было шестеро. Поладить с ними у кукольника не получилось: весь первый день они настороженно косились на своих попутчиков, опустошили несколько бутылок, ругались, как баржевики и демонстративно отворачивались, если ними заговаривали. «Бросьте, синьор Барба, сказал Йост, заметив, как тот хмурится и поджимает губы. — Время смутное, и будь вы на их месте, вы бы тоже никому не доверяли». Как ни странно, положение исправила Октавия — к полудню непоседа пробудилась, на втором привале смыла краску, стёрла воск, а к вечеру избавилась от надоевшего корсета с золотом и двинулась до музыкантов — наводить мосты.

— А я тоже умею петь! — без предисловий объявила она, подойдя к костру, возле которого сидели бродячие артисты. Фриц в очередной раз позавидовал её задорному нахальству: девочка, казалось, не испытывала к этим хмурым дядькам ни предубеждения, ни страха. Впрочем, то была не сила духа, а, скорее, детская непосредственность. Как в своё время ей не показался страшным кукольник с его сундуками, зонтиком и бородой, так и сейчас она не видела опасности в этих шестерых заросших мужиках с их барабанами, бурдонами, кривыми дудками и арфами. Октавия, как мышка, от природы обладала даром чувствовать опасность и, когда той не было, вела себя без всяких церемоний.

— Да? — невозмутимо бросил один, самый высокий, поворачивая перед огнём барабан, чтобы кожа на нём лучше просохла. Время от времени он ударял в него ладонью, извлекая гулкий дребезжащий звук, кривился и сушил опять. — И что же ты поёшь?

— А песни!

Парни одобрительно заусмехались и запереглядывались. В своём розовом платьице, в старенькой накидке, перешитой из театрального занавеса, с голубыми волосами, Октавия даже сейчас походила на большую куклу. Сердиться на неё было решительно невозможно.

— Хотел бы я послушать, как поют не песни! — высказался крайний слева — желтоволосый здоровяк с кривой ухмылкой, и ему закивали все остальные. — А что за песни ты поёшь? Всякие. Что вы хотите послушать?

— Чего-нибудь помедленнее, — сказал кто-то.

— Я знаю одну, она называется «Ez ist hiute eyn wunnychlicher tac». Спеть её?

«Давай!» послышалось со всех сторон. «Спой! Спой! начинай!»

— Постой, — остановил её один музыкант, — эту песню я знаю! Там проигрыш. — Он полез в мешок, вытащил скрипку, подул на неё, пощипал струны, подкрутил колки и взялся за смычок. — Ну-ка, давай вместе. Три, четыре!..

Йост, бородатый кукольник и Фриц с удивлением насторожили уши, а Октавия сложила за спиной ладошки и запела. У неё оказался тонкий голос — не писклявый, но высокий, он слегка дрожал, но мелодию девочка вела вполне уверенно. Все шестеро музыкантов опять переглянулись.

— А у малышки есть чувство ритма… — одобрительно проговорил бритоголовый. — А вот эту песню ты знаешь? — Он отбил на барабане пару тактов, мыча под нос мелодию,и поднял взгляд на девочку. — А? Знаешь?

— Конечно знаю!

— Да? Эй, Рейно! — обернулся барабанщик к своему приятелю — тому здоровяку, который сидел по левую руку. — Рейно, ты нам нужен. Доставай свою флейту.

— А я уже, — поднял тот инструмент, который в его лапище казался маленькой соломинкой. — Чего играем?

— Douce Dame Jolie! — Барабанщик потёр ладони, взял на изготовку палочки и снова повернулся к девочке. — Ну, на три четверти. Пошли!

Грянули. Октавия заволновалась и вступила позже, а инструменты — скрипка, флейта, барабан — едва её не заглушили, но предводитель сделал знак играть потише, подхватил припев, и плясовая понеслась по нарастающей. Когда мелодия утихла, все на поляне засвистели и заулюлюкали, захлопали в ладоши.

— А ну, ещё!

— Ещё, ещё!

— А можно я одна? А то я не привыкла…

— Пой одна!

— Только я спою очень старую песню, ей меня научил мой отец, — предупредила Октавия и запела «Two Sostra».

Суровая песня, с её медленным маршевым ритмом, в исполнении ребёнка прозвучала пугающе серьёзно, как далёкий зов морской сирены или как плач ангела на похоронах. Все слушали, разинув рты.

— Святая Катерина! — высказался кто-то, когда песня кончилась. — Чтоб мне лопнуть: эта девочка знает по-норманнски!