— Зачем? Тебе это ни к чему. Иди-ка лучше спать.

— Я не хочу спать, — запротестовала Сусанна. — Я лучше посижу с тобой. Расскажи! Это было давно? Ты любил её?

— Любил? Нет… Она просто… ну, была мне другом.

— А куда она подевалась? Она умерла?

— Ну, в какой-то мере — да… — неохотно признал травник.

— Расскажи!

Жуга зевнул до хруста в челюстях и несколько минут сидел молча, целиком уйдя в воспоминания. Затем заговорил. Белый волк смотрел на него пристально и печально, будто что-то понимал. Его глаза, голубые, как небо, с ошеломительно маленькой для собаки радужкой, казались чем-то чужеродным на мохнатой морде. Блики огня играли на бронзовом ноже. Миновал час, а рассказ всё длился. Сусанна с замиранием сердца слушала о собаках и старьёвщике Рудольфе, о варягах и о путешествии на Запад, к острову пингвинов, о загадочной игре и об эльфийском мальчике, и как тот возмужал, а его дракон поднялся на крыло. Жуга пьянел всё больше, открыл вторую бутылку; в глазах его блестели огоньки воспоминаний. Волк давно уснул. В камин два или три раза подбрасывали угля. Наконец рассказ стал подходить к концу, Жуга говорил всё медленнее, часто замирал, подолгу вглядываясь в огонь, а под занавес истории, не добравшись до финала, незаметно для себя уснул прямо в кресле, поджав ноги и опустив на плечо вихрастую рыжую голову. Кресло было широченным и глубоким, как шахта, в нём вполне можно было устроиться на ночлег. Сусанна выждала минуту или две и встала. На цыпочках подобралась к травнику и склонилась над ним. Во сне лицо его расслабилось, черты обрели несвойственное им спокойствие. Сусанна долго вглядывалась в шрам на его виске, в тонкий абрис губ, сжатых даже во сне, в короткую щетину рыжей бороды, затем придвинулась и тихо тронула его губами в щёку. Жуга заёрзал, застонал, выговорил что-то непонятное, но не проснулся.

— Всё равно ты будешь мой! — прошептала Сусанна, замирая от собственной дерзости. По спине у неё побежали мурашки.

Она осторожно приняла из пальцев травника опустевшую бутылку, поправила на нём плед, а сама вернулась на пол. Стараясь не греметь ведёрком, она рукой подбросила в камин угля, чтобы дольше держалось тепло, отряхнула ладошки, завернулась в одеяло и вскоре уснула у травника в ногах.

Стук в дверь сперва показался Ялке вырванным из её сна. В последнее время в её восприятии настолько перемещались день и ночь, сон и явь, жизнь и смерть, что составные части одного зачастую казались элементами другого, и наоборот. Да и в самом деле, кто мог прийти в середине ночи? Хозяин корчмы? Вряд ли… зачем? Карел? Этот остался в подземелье с гномом, да и постучался бы в окно, не в дверь.

Стук повторился. Опасаясь разбудить спящего рядом Михеля, она соскользнула с кровати, оглянулась и подошла к дверям.

— Кто там?

— Кукушка, это я! Открой.

Ялка вздрогнула, как всегда, когда её называли этим прозвищем. Спросонья она совершенно забыла про Фрица.

— Боже! — выдохнула она и торопливо оглянулась на Михеля: не проснулся ли? Потянула щеколду. — Ты один?

— Один, один! Открывай скорее!

Она откинула щеколду, и Фриц проник в комнату. Парнишка был всклокочен, одевался явно в темноте, хотя держал свечу в подсвечнике. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, не зная, что теперь делать. Слова как-то сразу все потерялись, пропали; накатила неловкость. Ялка только сейчас вдруг сообразила, что стоит перед мальчишкой босиком, в одной рубашке, с животом, с обритой головой… Но он думал совсем о другом.

— Ох ты… — тихо проговорил он, глядя на девушку снизу вверх. — Они пытали тебя? Допрашивали, да? Тебе больно?

— Нет. — Ялка помотала головой. — Уже нет.

— Я знал, что они схватили тебя! — шмыгая носом, торопливо заговорил Фриц. — Мне сказал этот… однорог.

— Единорог, — поправила его девушка. — Мне помогли бежать. А ты где был все эти месяцы?

— Я? Бродяжил. Я бы непременно разыскал тебя, если бы я мог! Но я не знал, как, а колдовать мне запретили. А потом я встретил дядьку с куклами — ты видела его? Он добрый. Он взял меня в помощники. Потом мы поругались со стражниками, и нам пришлось бежать из города… А ещё к нам привязалась девчонка, совсем маленькая, её зовут Октавия… А кто это с тобой? Твой новый друг?

Девушка мельком посмотрела на кровать, где — нос в потолок — храпел Михель.

— Можно так сказать…

Фриц замолчал. Потеребил свой браслет.

— Куда ты теперь пойдёшь? — наконец спросил он.

— Не знаю. А ты?

— И я не знаю. Солдаты хотят, чтобы музыканты поехали с ними. А мы — за музыкантами.

— А что, без них нельзя?

Фриц поскрёб в затылке и пожал плечами.

— Мы бы уехали без них, — ответил он, — да только этот толстый капитан захотел, чтобы и Карл-баас тоже ехал.

— Карл-баас? Кто это?

— Да кукольник же… Я у него помощник, собираю балаган… Так вот что я говорю: если бежать, так лучше сейчас, пока все спят.

Ялка подошла к столу и грузно опустилась на трёхногий табурет, придерживая отяжелевший живот.

— Бежать… — устало выговорила она. — Опять бежать… Мы всё время куда-то бежим. Должны же мы когда-нибудь остановиться. Неужели в мире не найдётся страны или хотя бы города, где нас никто не тронул бы? Ты ведь даже не знаешь, через что я прошла… Фриц, это было ужасно! Как ты можешь спокойно жить, если твоя мама и сестра попали к церковникам? Я, наверное, никогда теперь мимо монаха спокойно пройти не смогу — буду вся трястись от страха. Когда она только кончится, эта проклятая война! Да и как нам выйти? Дверь же заперта!

— Можно вылезти в окно, — неуверенно предложил Фридрих. — Или попробовать отпереть замок… Я умею! Немного.

— Больше нашумишь, — горько усмехнулась девушка. — Не врал бы уж… умелец. И куда мы пойдём, если сбежим?

— На север!

— Ш-ш — говори тише. На север? До залива три-четыре дня по незнакомой дороге. А дальше что? Мы бы и сами туда добрались, только там нам никто не рад. У тебя там есть знакомые? Родня? Хоть кто-то есть?

— Н-нет.

— Видишь… И у Михеля там никого нет. Так куда нам идти? Кто знает?

— Я, — раздался чей-то голос от двери. — Я знаю, Кукушка.

Оба тихо вскрикнули и обернулись: они напрочь забыли, что оставили дверь неприкрытой.

В дверном проёме силуэтом застыл человек. Высокий, весь одетый в чёрное. В лунном свете, лившемся в окно, девушка сумела разглядеть белые волосы и бледное лицо с красивыми и тонкими чертами. Дудочник.

— Да это же ван Хорн! — выдохнул Фриц. Свеча в его руке дрожала. — Ох, господи, ван Хорн, как же ты нас напугал! Ты что, следил за нами?