— А что внизу?

— Да так, ничего.

— Тогда зачем ты спрашиваешь? — Она вдруг почувствовала себя такой усталой, словно целый день пела или плясала. — Нету в этом никакого толка. Они будут держать меня здесь, сколько захотят, потом отвезут ещё куда-нибудь, потом… Потом придёт Лора рожать, если только меня раньше не сожгут. А потом все равно сожгут. Допросят и сожгут. Хотя мне уже всё равно…

Она махнула рукой и умолкла.

— Ну-ну, выше нос, Кукушка! — укоризненно сказал ей Карел, задом заскочил на стол и поболтал ногами. — Я ж сюда не просто так пришёл. Хотел бы просто так, не стал бы заходить — к чему дразнить? Мы вытащим тебя, дай только срок.

— Зачем?

— А что ж нам, тут тебя оставить? — Карел подмигнул. — Жаль только, ты в монастыре. — Он посмотрел вокруг. — Здесь много сильных, стены и земля намолены, наше колдовство тут не сработает, а если и получится, сработает неправильно. Но подожди недели три-четыре, и эти испанцы со своими картами и водкой всё здесь расшатают. Вот тогда мы придём и тебе поможем. Продержись.

— Три-четыре недели. — Ялка с сомнением покачала головой. — Это почти месяц. Я не смогу тогда уже нормально ходить. У меня будет вот такой живот. — Она показала руками. — К тому же я не знаю, выживу ли, нет: я слышала, уже послали в город за палачом.

— Когда? — вскинулся Карел.

— Тише! Нас могут услышать… — Ялка с испугом стрельнула глазами на дверь. Уже с неделю как. Я стараюсь не думать.

— Ух. Это меняет дело. — Карел спрыгнул, заложил руки за спину и заходил по комнате кругами. — Спокойствие, только спокойствие… Мы что-нибудь придумаем…

Ялка с удивлением наблюдала, как маленький карикатурный человечек, уйдя с головой в свои мысли, с каждым шагом подпрыгивает всё выше. Наконец он сам не заметил, как совсем поднялся над полом и зашагал по воздуху. Девушка смотрела на него округлившимися глазами, а когда изумлённо охнула, тот спохватился, замахал руками и поспешно опустился на пол, где и сел на табуретку, крепко за нее ухватившись.

— Ты что… летаешь? — растерянно пролепетала Ялка. — Кто ты, Карел?

— А? Нет, не летаю, — мрачно отозвался он. — Так… подпрыгиваю.

— От чего?

— От земли, — отмахнулся он, — Это долгая история.

— Расскажешь?

— Что, прямо сейчас? Гм, что тут слушать… Видишь? — Он поворотился вокруг себя.

— Чего? — не понимая, заморгала Ялка.

— Ну, я… ну, это… — Тут он в первый раз на её памяти слегка смутился. — Это я сейчас красивый и в меру упитанный, а тогда я был… немного полноват. Не то чтоб это меня беспокоило, а так… неудобно порой. Хотел избавиться не получилось. Но как-то я услышал, что у травника, у Лиса, есть особый порошок, который убавляет вес. Мне Зухёль рассказал. Лис сотворил сколько-то грамм этого порошка и забросил на полку, где у него валяются всякие ненужные и неудавшиеся вещи, — ты видела. Я попросил дать мне немного, он — ни в какую. И тогда я… ну, я…

— Ты его украл, — помогла ему закончить Ялка.

Карел вспыхнул.

— Не «украл», а «позаимствовал», — обиженно поправил он. — Любите вы, бабы, всё переворачивать с ног на голову… Что ему, порошка, что ли, жалко? Там была целая аптекарская склянка. Я высыпал немного на язык и сразу почувствовал себя легче.

— И как оно на вкус? — Несмотря на её положение и место, где она находилась, Ялку уже вдоль и поперёк корёжило от смеха.

— Превосходно! — признал Карел. Лучшее в мире лекарство из тех, что я пробовал, если не считать лесного мёда пополам с орехами. Но не в этом дело. Как я уже говорил, порошка было много. Ну я и съел ещё чуть-чуть, потом ещё, потом… В общем, я слопал всю банку. Ага. Уж очень вкусный оказался порошочек, приторный такой. «Эльфийская пыльца», как мне потом сказали. Ею надо было сверху посыпаться, а не есть. Ну а потом… ну, вот.

— И?.. Надолго ты так теперь?

— Я не знаю. Лис мне сказал, что не нашёл лекарства против этого, потому и не велел его никому принимать. Ох, он тогда ругался! Две недели со мной не разговаривал.

— Представляю себе! А не тяжело тебе летать?

— Мне — ни капельки, — важно произнёс Карел. — Я лучший летун в мире, могу держаться в воздухе сколько угодно, и голова не кружится. Только в сильный ветер неприятно — руками махать устаёшь. Но я не советовал бы увальням, похожим на мешок с сеном, пытаться мне подражать.

— Так что ж, ты, выходит, ничего не весишь? Карел почесал затылок.

— Ну, наверно, сколько-то я вешу — признал он, — а иначе бы давно уж в небо улетел, одежда, башмаки… Обычно у меня под стельками лежит свинец. Сначала было неудобно, а потом я привык. Придумать бы ещё такую штуку, чтобы двигаться, куда захочешь. А то как-то раз я попробовал запрячь гуся, так он, тупая скотина, летит только туда, куда надо ему, а не мне, да ещё клюётся. Гусиная матушка обещала весной подыскать мне покладистого, да где уж теперь… — Тут он смутился, огляделся, наклонился к девушке и понизил голос: А самое плохое: вдруг, я думаю, вся эта штука к моим детям перейдёт?

Тут Ялка уже не выдержала, прыснула и рассмеялась, зажимая рот руками. Повалилась на кровать, зарылась лицом в подушку, но тут же прекратила и вскинулась: на лестнице послышались шаги.

— Ну вот! Достукались! Беги скорей!

Но тут, как назло, то ли рама разбухла от ночной сырости, то ли шпингалет примёрз, только окно не захотело открываться.

— Спокойствие, только спокойствие… — машинально бормотал Карел, дёргая защёлку. — Ну давай же, давай…

Шаги приближались.

— Лезь под кровать!