Так думала она, свивая петли бытия на спицах времени усталыми пальцами — а пальцев у неё сейчас, наверно, был миллион, если не больше. Пусть это длилось недолго, но сейчас она была горном и печью, прялкой и станком, мельницей и верфью мироздания. Она плела другую историю, исхода которой не знала, видела осколки прошлого и тени будущего — те отражения реальности, которых нет, но в них уже не было места инквизиции и страху, там её страна надолго останется свободной и независимой. Пусть это случится не сразу и будет не всегда, но у человека есть свои пределы. Время не имело значения. Она старалась ничего не упустить, хотя и знала, что непременно что-нибудь забудет. Но пока поток не иссяк, надо было переделать всё, что можно было переделать. Она была уверена только в одном — она творила, а не разрушала, и какое бы она ни создавала бытие, в нём не было ни зла, ни страха, а за остальное девушка не могла держать ответа. А магия текла и превращалась в жизнь, в реальность, в бытие, взамен того, ушедшего, и в тот неуловимый миг, когда поток начал ослабевать, Ялка вдруг почувствовала чей-то взгляд из-за спины, будто кто-то наблюдал за её работой, смотрел, справляется ли она, и каким-то шестым чувством она ощутила одобрение. Ей было страшно и восторженно.

Она не видела, как рядом с нею возникали сущности и тени, жадно перехватывавшие ручейки, потоки, даже капли той энергии, которую она не успевала поглотить, не успевала взять, хоть где-то на краю её сознания и мелькали образы. Как девочка Октавия — вслепую, неосознанно — вплетает нить её отца обратно в гобелены бытия, как Рутгер — белый Рутгер расплетает старое заклятие, чтоб увести обратно в жизнь свою любовь, и то, как Иоганес Шольц, поймав крупицу Силы, тратит её без сожаления, чтобы вернуть хозяина и друга… А Томас, чьи желания до последнего так и оставались тайной за семью печатями, взял лишь маленькую струйку — и тоже не для себя.

Но были и другие, вроде Вольдемара с Йозефом — те Андерсоновы прихвостни, в которых не угас магический талант. И были их бредовые идеи. Эти тоже сумели урвать струю магической энергии и выстроить собственную судьбу, которая — и Ялка это чувствовала — ешё проявит себя где-то в будущем, в другой стране, где сотворится ещё более кровавый кошмар… но с этим она уже ничего не могла поделать.

И были сотни, тысячи других, кого девушка не знала и знать не могла, все они, вольно или невольно, спешили ухватить свою долю. Она предчувствовала перемены, что страна будет расколота, что скоро, очень скоро от руки продажного убийцы падёт принц Оранский — отравленные пули пронзят его, но с этим она тоже ничего не могла поделать. Она видела ужасные вещи — резню, которую устроят в Маастрихте и Антверпене меньше чем через полгода озверевшие от поражений испанцы… Она видела, многое другое и предчувствовала дикие века — прекрасное и страшное будущее, распадающееся веером на сотни, тысячи различных вероятностей… но тут она вообще была бессильна.

Белоснежный Единорог обернулся на звёздной дороге и бросил на девушку прощальный долгий взгляд перед тем, как уйти навсегда. «Прощай, Кукушка. Спасибо тебе. Не забудь о травнике», — сказал он, и Ялка вдруг вспомнила, где она слышала тот голос…

«Я помню…» — прошептала она. У неё ещё было время. И силы.

Холодный ветер утихал. Бездна успокаивалась. Совсем немного времени осталось, и совсем немного нитей волшебства вплеталось в эту песню, в новую реальность. Она сплетала травника обратно из своих воспоминаний, снов и грёз, несбывшихся надежд, рассказов и легенд — всего того, что знала о нём, думая не как о любимом человеке, а просто — о человеке, шептала слова, желая, чтобы он был — был, был! — а остальное не важно…

Она успела только то, что она успела. А потом были усталость, пустота и темнота, и гулкие удары барабана повлекли её обратно.

Домой.

Было четвёртое октября. Всюду, куда ни посмотри, расстилалась водная гладь. Ветер утих. Всходило солнце. Отдельные верхушки холмов превратились в островки, по большей части заболоченные — стоило ступить на них и приходилось отдельно вытаскивать ногу, отдельно — башмак. Недалёкий город будто из воды вырастал, как Северная Венеция. В городской стене зиял пролом — средь горожан нашлись предатели, в последний день взорвавшие пороховую мину. Но в пролом так и не успели вторгнуться войска — вода поднялась уже слишком высоко, испанцы, у которых не было лодок, не пошли на приступ. Ожесточённые, усталые, напуганные атаками гёзов и подступавшей водой, они уже уходили, и грохот упавшей стены только подстегнул их в спину.

Торговый холм, где раньше стояли повозки, тоже стал островом, едва ли не самым большим среди немногих оставшихся. Всюду скользили лодки — фламандские барки, дощаники, гукеры, простые ялы и ялики. Престарелая маркитантка из-под ладони наблюдала, как мимо проплывает странное сооружение, движимое парой вёсел и больше похожее на фургон без колес. Впрочем, им оно и являлось.

— Эхой, мамаша! — прокричал какой-то парень, высунувшись наружу и маша руками. — Утро доброе! Как торговля?

— Тьфу ты господи, ведь это Хорст и Хессель! — наконец догадалась она. — Вот неугомонные! Ты глянь, чего придумали. Торговля помаленьку! — прокричала она в ответ. — А куда это вы собрались?

— У нас тоже помаленьку, — оскалил зубы Хорст, а может, Хессель. — Мы в Лейден: там сейчас флорин за каравай хлеба дают. Может, с нами? А то давай мы поможем.

— Нет, мы уж как-нибудь тут. Смотрите не потоните!

— Куда там! Мы свинцом все щели запаяли!

— Ну, тогда удачи!

— Тебе тоже!

Торговцы налегли на вёсла, разворачивая свой плавучий склад, и неуклюжая коробка фургона медленно двинулась в сторону городских стен.

— А в самом деле, не потонут? — спросил Золтан, в свою очередь из-под руки рассматривая удаляющийся фургон.