Шрифт:
3
Тишина и безветрие. Русское море, казалось, уснуло: у берегов Херсонеса чуть-чуть плескалась волна, лоно вод не тревожила ни одна лодия.
Но вот на далеком небосклоне появились корабли — множество хеландий, памфил, кумварий полукругом шли впереди, за ними, на сотне длинных весел, разрывая тупым носом воду и оставляя после себя широкий след, плыл дромон со знаменем Империи на высокой мачте.
На стены города и на ближайшие скалы высыпали все жители Херсонеса и русские воины, они смотрели, как корабли из Константинополя, обогнув узкий полуостров, плывут вдоль скалистого северного берега, круто сворачивают на юг и заходят в тихий залив Символов.
Гостей из Константинополя встречали новый херсонесский протевон и стратиг. Русские воеводы и воины стояли поодаль, на главной улице города, на ступенях у базилики акрополя.
Едва лишь корабли остановились в заливе и на берег спустили деревянные сходни, с памфил и хеландий сошли вернувшиеся обратно василики, несколько епископов и священников в ярких ризах, монахи в черных рясах, различные чиновники со знаками отличия и орденами, писари с чернильницами у поясов.
Потом все на берегу расступились, рабы снесли по гнущимся сходням с дромона [275] тяжелые, завешенные голубой тканью, крытые носилки, в которых, видимо, кто-то сидел.
275
Дромон — буквально: бегущий — византийский корабль.
Никто не видел, кого именно несли рабы. Колыхаясь на плечах, носилки проплыли между рядами священников, монахов, чиновников. Вот рабы уже за стенами города; повернув налево, они направились к дому на холме, где жил стратиг, и скрылись за колоннами.
Только после этого рабы стали носить с кораблей тяжелые тюки, сундуки, огромные корчаги, мешки — множество всякого добра было на кораблях, на берегу вырастала целая гора подарков.
В ризнице князя Владимира ждали прибывшие из Константинополя спафарии и китониты, [276] знавшие досконально, как следует обряжать императора. Тут же присутствовало и несколько священников из Киева, которые должны были усвоить эту науку.
276
Китонит — служитель китона — внутренних покоев византийского императорского дворца.
Китониты приготавливались. На скамьях вдоль стен стояли длинные, узкие деревянные сундуки, в которых хранилось одеяние, на столе стояла сердоликовая крабица [277] с венцом и со всеми знаками царского достоинства.
Когда князь вошел, китониты низко склонили головы.
Они надели на него длинную сорочку, натянули через голову похожий на мешок, с прорезом вверху, белый, шитый серебряной нитью крестиком скарамангий, опоясали широким поясом из черного шелка, обули в красные остроносые сандалии, накинули на плечи пурпурную, с золотой каймой хламиду, на шею надели лоры. [278]
277
Крабица — короб, ларец.
278
Лоры — см. бармы.
Это было весьма неудобное одеяние. Если раньше князю Владимиру в его собственной одежде было просторно и удобно, то теперь он чувствовал себя как в тесном деревянном ящике, двигаться было трудно, а воротник хламиды впивался в шею.
Князь Владимир вошел в собор, к нему присоединились бояре и воеводы, ожидавшие его выхода, и спафарии с сердоликовой крабицей.
В собор ввели царевну Анну — серебристое одеяние облегало ее стройный стан, лицо было скрыто густым, накинутым на голову покрывалом, которое спадало на плечи и грудь.
Князь Владимир поступил так, как ему сказали, — вышел вперед, остановился перед царевной и откинул с ее головы покрывало.
Первое, что он увидел, были большие испуганные глаза Анны, темневшие на белом, подкрашенном лице, тонкий нос со вздрагивающими от напряженного дыхания ноздрями, крепко сжатые губы.
Однако все это — не только лицо царевны, но и тысячная толпа, наполнившая собор, торжественное пение хора, огни свечей — казалось Владимиру сном. Взяв за руку царевну Анну, он повел ее вперед, к алтарю, где уже стоял епископ, а на столике направо от него лежали венцы.
Епископ поднял венцы и надел их на головы Владимира и Анны, соединил их руки красным шелковым платком и благословил — отныне Анна стала царицей, женой князя Владимира, его же увенчала корона византийских императоров.
— Исполайте, деспоте! [279] — гремело в соборе, тысячи людей величали его, василевса, становились на колени.
И странные, доселе неведомые чувства овладели душой князя Владимира. Он смотрел на этих людей, видел множество блестящих восторженных глаз, слышал многоголосую песню хора, который желал многия лета василевсу Владимиру и василиссе Анне, и ему трудно становилось дышать от ладана и смирны.
279
Многие лета, государь!
«Отныне никто и никогда не назовет его больше сыном рабыни. Он император, подобно Василию и Константину в Византии, подобно Оттону в Германии… Отныне никто и никогда не назовет такожде и Русь землей варваров, язычников. Она стоит наравне с Византией, Германской империей, — самыми могущественными державами мира…»
Князь Владимир поднял руки и устремил взгляд к небу.
— Воззри, Боже, на мя, смиренного раба твоего, прими, Боже, молитву мою…
Позади остался пир, многоголосый говор, пение, славословия — в спальне, куда они вошли, долго и старательно трудилось множество рук, чтобы приготовить все для радости, счастья, любви. В серебряном подсвечнике горели семь свечей, их лучи освещали красные греческие ковры на стенах, мраморную статую Амура и Психеи, слившихся в вечном поцелуе, белоснежное широкое ложе, цветы в высоких вазах.