Шрифт:
Около полуночи Цимисхию словно стало лучше: исчезло удушье, ровнее забилось сердце, он даже закрыл глаза и на какое-то мгновение забылся, может быть, и заснул. Когда через короткое время император проснулся, в опочивальне было тихо, где-то глубоко под окнами шумели волны, перекатывались камни.
В ногах у ложа Цимисхия стоял проэдр Василий.
— Я спал? — спросил император.
— Да, ты спал, — ответил проэдр.
— Феодору выслали?
— Да, она теперь уже на Проте.
— А Вард Склир?
— Его легионы уже переправлены в Азию, а сам он тоже покинул Константинополь.
— Как сильно шумят волны… Закрой, проэдр, двери, окна… Меня раздражает этот шум…
Проэдр выполнил приказ императора.
— Теперь лучше… Тихо… Даже совсем тихо… Проэдр, я хочу, чтобы ты привел сюда Феофано…
— Сейчас поздно, завтра она будет здесь.
— Проэдр, ты чего-то недоговариваешь… И почему ты так смотришь на меня?… Ты думаешь… ты думаешь, что я умираю?
— Ты умираешь очень долго, дольше, чем нужно… — Что?…
Собрав все силы, Иоанн Цимисхий оперся руками о ложе и приподнялся. Он смотрел на лицо проэдра, и сейчас оно казалось ему хищным, злым.
— Василий!.. Проэдр! Ты, ты хочешь моей смерти?
— Да! — прозвучал в опочивальне тонкий и неумолимый голос проэдра-скопца. — Я давно, давно уже хочу твоей смерти, потому что ты никчемный император, выскочка, бездарность, ты оскорбил меня — сына императора Романа, я дал тебе яд возле Олимпа… Но ты умирал слишком медленно, долго, и я ныне опять дал тебе яду…
Император хотел закричать, но из его горла вырвался только хрип:
— Феофано!
— Молчи! — громко произнес проэдр. — Лекарства, которые ты пил все эти дни и которые прислала Феофано, — это и есть твоя последняя отрава…
— Боги!
— Теперь тебе уже никто не поможет.
7
Рано утром Феофано разбудили необычайный шум и крики. Она проснулась. Где-то вдалеке, а потом все ближе и ближе слышались ровные шаги многих ног, бряцание. Так, нога в ногу, ударяя при каждом шаге в щиты, ходили только этериоты. Но почему они очутились возле Влахернского дворца, да еще так рано? Феофано вскочила с постели и бросилась к окну.
Сквозь круглое слюдяное оконце было видно, как за Перу [44] рождается утро. Звуки шагов и бряцание щитов все нарастали. Вот Феофано увидела на улице темный четырехугольник этерий. Этериоты остановились, послышались человеческие голоса. Феофано открыла окно.
— Вечная память императору Иоанну, — долетел в комнату громкий выкрик, — да здравствуют божественные императоры Василий и Константин!
Феофано замерла у окна. Сердце ее безудержно билось. «Вечная память императору Иоанну». Значит, этой ночью его не стало. «Да здравствуют императоры Василий и Константин!» Значит, сыновья ее взошли на трон. Так окончилось все с Иоанном, так воцарились порфирородные внуки Константина.
44
Перу — берег залива Золотой Рог.
Но почему, почему же мать их, порфироносная Феофано, не знает, что произошло этой ночью в Большом дворце, почему она узнает о воцарении новых императоров, как все Жители Константинополя?
Феофано сгорала от нетерпения. Она ждала, что сейчас, сию минуту, к ней явится посланец от проэдра Василия, от сыновей, что они позовут ее в Большой дворец. Ведь проэдр обещал сделать это немедленно, как только умрет Иоанн, а Василий и Константин — ее сыновья.
Она захотела встретить этих посланцев как подобает, да и конечно же ей нужно было приготовиться, чтобы идти в Большой дворец. Поэтому Феофано наскоро поела, оделась, надела на шею, грудь, руки драгоценности, возложила на голову венец василиссы.
А время шло. До Влахернского дворца доходили все новые и новые вести. Патриарх Антоний на рассвете благословил в Софии молодых императоров, у Слоновых ворот Большого дворца собрались все члены синклита, они направились в Золотую палату, проэдр Василий обратился к ним с речью.
Почему же он не зовет ее? Что случилось? Феофано должна быть там, с сыновьями, в Золотой палате. Ждать еще? Нет, довольно! Настойчивая, неугомонная Феофано решила поступить так, как поступала всю жизнь: не ждать, когда позовут, а идти самой, силой взять то, что принадлежит или даже не принадлежит ей. Она велит слугам приготовить носилки, вместе с дочерью Анной выходит из покоев, спускается вниз.
Но что это? Во Влахерне и на улице стоят этериоты, они заполнили дворец, стоят у всех дверей…
Растерянная, разбитая Феофано все поняла, но не выдала своего волнения, ни единым движением не показала, как это ее поразило, постояла и возвратилась обратно в свои покои.
Там, сорвав с себя и швырнув на стол украшения и венец, Феофано долго стояла у открытого окна. В Константинополе уже был день, оттуда со всех улиц неслись крики: «Слава божественным императорам! Слава Василию и Константину!», повсюду раздавалось пение, торжественная музыка, звон колоколов.