– Кто из тех, кого мы знаем, наверняка читал эту вещь?

– Кристиан Фишер, это раз; помощник Элизабет Тассел, Раф, это два; затем сама Тассел, Джерри Уолдегрейв, Дэниел Чард – все они, кроме Рафа и Фишера, выведены в романе. Нина Ласселс…

– Кто такие Уолдегрейв и Чард? Кто такая Нина Ласселс?

– Редактор Куайна, директор издательства и девушка, которая помогла мне раздобыть вот это. – Страйк похлопал ладонью по стопке листов.

Мобильный Робин зазвонил в третий раз.

– Прости, – отвлеклась она и раздраженно сказала в трубку: – Да?

– Робин…

Голос Мэтью звучал как-то сдавленно. Он никогда не давал воли слезам и никогда прежде не раскаивался после ссоры.

– Да? – Она немного смягчилась.

– У мамы случился второй инсульт. Она… она…

У Робин что-то оборвалось внутри.

– Мэтт?

Он плакал.

– Мэтт? – настойчиво повторила Робин.

– Она умерла, – совсем по-детски выдавил Мэтью.

– Я сейчас приеду, – сказала Робин. – Где ты находишься? Я уже еду.

Страйк наблюдал за выражением ее лица. Он увидел предвестие смерти и понадеялся, что беда обошла стороной тех, кого Робин любит: ее родителей, братьев…

– Поняла, – говорила Робин. – Оставайся там. Я еду.

– У Мэтью, – сообщила она Страйку, – мама умерла.

Это не укладывалось у нее в голове.

– Только вчера вечером они разговаривали по телефону, – сказала Робин. Вспоминая, как Мэтт закатывал глаза, как он сейчас плакал в трубку, она преисполнилась нежностью и сочувствием. – Извини, пожалуйста, но…

– Поезжай, – сказал Страйк. – Передай ему мои соболезнования, хорошо?

– Конечно, – ответила Робин; от волнения ей было никак не застегнуть сумку. С миссис Канлифф она познакомилась еще девчонкой-школьницей.

Перебросив через руку пальто, Робин исчезла за сверкнувшей стеклянной дверью.

Страйк проводил ее взглядом. Затем посмотрел на часы. Еще не было и девяти. До прихода почти разведенной брюнетки, чьи изумруды лежали у него в сейфе, оставалось более получаса.

Он ополоснул кружки, потом достал выкупленное ожерелье, положил на его место рукопись «Бомбикса Мори», поставил чайник и проверил электронную почту.

Сейчас им будет не до свадьбы.

Впрочем, Страйк не хотел этому радоваться. Взяв мобильный, он позвонил Энстису; тот ответил почти мгновенно:

– Ты, Боб?

– Энстис, не знаю, известно тебе или нет, но на всякий случай. Убийство Куайна описано в его последнем романе.

– Как это?

Страйк объяснил. Пауза, которая наступила после окончания рассказа, свидетельствовала, что Энстис пока не владеет этой информацией.

– Боб, мне позарез нужна его рукопись. Если я прямо сейчас кого-нибудь пришлю…

– Через сорок пять минут, – сказал Страйк.

Когда явилась брюнетка, он все еще стоял у ксерокса.

– А где же секретарша? – первым делом спросила она, кокетливо изображая удивление, как будто полагала, что Страйк нарочно подстроил встречу наедине.

– Разболелась. Понос, рвота, – сурово сказал Страйк. – Что ж, к делу?

Вечером Страйк сидел в одиночестве за письменным столом; на улице сквозь дождь проносились автомобили. В одной руке он держал вилку, которой ел сингапурскую лапшу, в другой – ручку, которой набрасывал план. Покончив с текущими делами, Страйк полностью переключился на убийство Оуэна Куайна и своим угловатым, неразборчивым почерком записывал первоочередные задачи. Рядом с некоторыми пунктами он ставил пометку «Э» (Энстис); если Страйку и приходило в голову, что не обладающий никакими полномочиями частный детектив, который вздумал давать поручения офицеру полиции, ведущему то же самое дело, выглядит по меньшей мере наглецом или прожектером, это его ничуть не волновало.

За время их совместной службы в Афганистане Страйк не заметил у Энстиса каких-либо выдающихся способностей. У парня была выучка, но без смекалки: он исправно раскладывал по полочкам шаблонные ситуации, планомерно отрабатывал очевидные версии. Страйк ничего не имел против таких методов: очевидное, как правило, наводило на искомый ответ, а галочки, проставленные в соответствующих графах, обеспечивали доказательность… Но это убийство, подсказанное беллетристикой и совершенное с особой жестокостью, выглядело изощренным, необъяснимым, циничным и в то же время карикатурным. Сумеет ли Энстис постичь тот ум, который просчитал все стадии убийства, созревшего на гнилостной почве воображения самого Куайна?