Деловой разговор, в принципе, не состоялся. Партнер, так же, как и Дмитрий, ошалел от присутствия Анны (феромонами она, что ли, надушилась?) и пошел красоваться павлином. Попытки о чем-то говорить, конечно, были. Но очень вялые. Оказалось, что престарелому бабнику намного интереснее обсуждать с Анькой какую-то психологическую хрень в искусстве, или в философии. Дима вяло поддерживал беседу, а сам думал только о том, как утащить ее отсюда побыстрее.

Хотел пригласить на танец, чтобы хоть на время показать, кто тут главный, в конце концов, но старый хмырь оказался шустрее. Словно чувствовал. Пришлось вежливо улыбнуться и тупо пялиться, как он ее обнимает. Конечно же, очень прилично. Но ведь обнимает же!

На следующий танец повел, не позволив даже присесть. Прижал так, что охнула:

– Дим, ты что? Поаккуратнее.

– Тебе не надоело с ним любезничать?

– Обалдеть, ты же сам просил произвести впечатление. Для тебя стараюсь.

– Ага. То-то я вижу, как у тебя глазки блестят.

– Сейчас у тебя что-нибудь заблестит. Искры из глаз посыпятся. Угомонись.

– В общем, так. Придумывай повод, и мы сматываемся отсюда через десять минут. Больше я не выдержу. И плакал миллионный контракт.

– Ладно. Придумаю.

И придумывать ничего не стала. Просто включила резко дурочку:

– Димочка, я так устала. Отвези меня домой. Я боюсь на такси по вечерам ездить.

Чуть не захохотал, глядя, как она глазками хлопает и губки надувает. Боится она. Кто бы сказал, чего она реально боится... Так ведь не признается никогда.

Но радостно вскочил, хотя прикинулся озабоченным. И не удержался, добил-таки хмыря:

– Конечно-конечно, в твоем положении нельзя уставать.
– Зыркнула так, что подумал - сейчас реально в лоб чем-нибудь заедет. Но удержалась. Глазками еще похлопала, мило улыбнулась, дала ручку на прощание поцеловать (он еще и за руки ее подержать рискнул, нет, нафиг этот контракт).

В гардероб тащил почти волоком. Она спотыкалась на высоченных каблуках. Остановилась, ногой топнула:

– Дим, да что происходит? Ты чего нервный такой? Может, успокоительного попьешь?

Ага. Успокоительного. Пара литров брома не помешала бы.

– Извини, Ань, к концу недели совсем задергался.
– И месяц хождений вокруг да около тоже дает о себе знать.

Посадил в машину и рванул с места. Благо, не употреблял ничего - переговоры лучше трезвым вести. А она, похоже, действительно, устала: прикрыла глаза и не заметила, что едут совсем не в сторону дома.

Поняла только тогда, когда свет города начал становиться глуше, а потом и фонари стали попадаться с разрывами. От резких световых всплесков и очнулась.

– Дим, куда мы едем?

– Ко мне на дачу.

– Зачем?

– А сама как думаешь? Будем там снеговиков лепить, пока снег не сошел.

Замолчала. Не выдержал:

– Все, Ань, хватит в игры играть. Я свихнусь совсем, если еще подожду. Слишком многое хочу с тобой сделать.

Опять молчание. Не выдержал, психанул, остановился:

– Ты не хочешь? Посмотри на меня и скажи, что ты этого не хочешь. И тогда я развернусь и доставлю тебя домой.
– А сам пойду и застрелюсь. Хорошо, что успел заткнуться, слишком давить тоже не стоит.

Чем-то ситуация начинала напоминать то, что уже происходило в этой машине. Когда понял, чертыхнулся про себя.

– Аня, Ань, посмотри на меня. И скажи хоть что-нибудь. Если тебе что-то не нравится, я сделаю все, что ты захочешь. Только не обижайся опять.

Опять молчит и глазами хлопает. Не выдержал, решил применять запрещенные методы. На войне как на войне, как говорится.

Потянулся, отстегнул ремень и перетянул к себе на колени. Очень, кстати, компактно разместилась - даже не задела ничего. Малышка.

Обхватил лицо руками, обвел контур. И выпалил:

– Ты зачем чулки одела?

Вот тут реакция незамедлительная:

– Ты как, вообще, в своем уме? Причем тут чулки? Под это платье больше ничего не оденешь. Не идти же мне зимой с голыми ногами? Они бы у меня посинели, под цвет платья.

– Я о них весь вечер думал, понимаешь? Представлял, как снимать буду. Тут любой умом тронется.
– И не выдержал: руки нагло поползли ощупывать ту самую тугую полоску

Ох, как расширились ее глаза, сначала от возмущения, а потом... Потом закрылись. Замерла, застыла, губку прикусила. И унеслись к чертям все обещания вести себя прилично. Зашептал жарко:

– Ну же, Ань, дыши. Расслабься, тебе же нравится, я вижу.
– А руки совсем отбились от разума: пошли что-то выписывать на коленках, поглаживать горло там, где забилась жилка, так ярко и заметно.
– Давай, малыш, не прячься.

Господи, от этого утробного стона сорвало все заслонки. Ополоумел. Впился в нее так, что оторваться не мог, радостный, что, наконец, позволила. Был на грани того, чтобы прямо здесь, на водительском сиденье начать все то, что хотел сделать с чувством, с толком, с расстановкой, но чуть позже.