На войне как на войне. На тебя нападают – ты защищаешься. Если нападают чиновники, защита нужна особенная, противотанковая. Ибо не ведает жалости государственная бронемашина, с гнилостным нутрищем и смрадными выхлопами, страшен каток так называемого правосудия, и, не дай Бог, проедутся они по тебе и изувечат. Чтобы выиграть битву, нужны мужество, выдержка, знание вражеских методов и правильные знакомые.

Знакомый – это суррогат друга в нынешнем мире товарно-денежных отношений, где товаром может быть что и кто угодно. Таких у Геннадия Красина три визитницы. Кого здесь только нет. Иных уже и не вспомнишь по глянцевому кусочку бумаги с ФИО и должностью (Слава Богу, они не вспоминают его), а есть такие, кого забывать не следует. Надо радовать их презентами к Новому году и именинам, через курьера, а особо важным вручать их лично – чтобы о тебе тоже помнили. Самое ценное в отечественном бизнесе – это связи. Если ты безнадежно туп, но со связями, да еще к тому же – какое счастье! – нагл и жаден до денег, у тебя больше шансов, чем у иного высокообразованного и активного мужа без вышеперечисленных качеств.

Посмотрим, кто в обойме у Геннадия Красина. Начальник отдела в обладминистрации, сотрудник ОБЭПа, бывший начальник службы собственной безопасности налоговой полиции, следователь прокуратуры, – он рассчитывает на одних государственных служащих в своем противостоянии с другими. Низкооплачиваемые клерки или люди в погонах служат бизнесу как наемники, их ставят в бою друг против друга, кто кого, при этом они считают себя истинными хозяевами жизни, пьяные от власти и от ощущения вседозволенности.

Диалектика джунглей. Здесь выживают сильнейшие, без сантиментов. Здесь цель оправдывает средства. Здесь есть особи, не останавливающиеся ни перед чем, в том числе перед кровью. Барышников на это способен, и если в первом бою он проиграет, кто знает, что будет дальше? В своей ярости бык не видит ничего, кроме красного. Сострадание, человеколюбие, совесть, – эти слова ничего не значат в битве за доллары.

Сколько стоит жизнь врага на войне?

Ноль.

Во вторник, одиннадцатого сентября, в восьмом часу вечера Геннадий зашел к Ольге. В офисе уже никого не было.

Бросив куртку на стул, он сел на соседний.

– Давай по кофе и поболтаем.

– Чудо-машинка крякнула. Могу предложить растворимый.

– Да ну!

– Представляешь?

– Что такое?

– Включается, но не работает.

– Как насчет обмена на тысячу долларов?

– Они предлагают отремонтировать, а мы не согласны. Пусть меняют на новую или на деньги.

– Правильно. Ну что ж, раз такое дело, то растворимый лучше, чем никакого. Мне, пожалуйста, крепкий.

Ольга вышла из кабинета и через минуту вернулась с двумя чашками.

– Ваш кофе, сэр!

– Спасибо.

– И шоколадку.

– Мерси!

– Есть новости? Я вся в нетерпении.

– Оля, победа будет за нами. Достаточно выключить одного в связке – полицию или инспекцию – и все рассыплется. Инспекции нужна полиция, для уголовного дела, иначе бессмысленно, а полиции – инспекция, для сбора фактуры. В теории полиция может работать отдельно, но в нашем случае им это неинтересно, не они были инициаторами. – Он сделал глоток кофе. – Мне, кстати, тут подкинули информацию к размышлению. Оказывается, полиция может проверить не три года, а десять. Круто, да? Они за какой период у нас изъяли? За девяносто восьмой тире двухтысячный?

– Плюс за полгода две тысячи первого.

– Более ранние надо хранить по закону?

– По-моему, только за пять лет. Я уточню у Тани.

– Все лишнее в топку. Пусть парни куда-нибудь вывезут и сожгут. Только что-нибудь нужное не спалите. – Он улыбнулся. – Это не рукописи. А я пока поищу подходы к ребятам. С полицией буду пробовать через Усачева, а с инспекцией дело хуже. Выходов пока нет. Василич сказал, что к их главному идти бесполезно. Он любит выпить и не любит налогоплательщиков.

– У меня есть идея, – сказала Ольга, когда он закончил. Все это время она обдумывала какую-то мысль.

– Внимательно слушаю.

– Можно попробовать выйти на Белоярцева.

– Это их главный по области?

– Да.

– Так-так, с этого места подробней. – Он оживился.

– Он двоюродный дядька моей… э-э-э… знакомой, Наташи. Мы сидели с ним за одним столом на ее дне рождения, в мае, но я не знакома с ним лично.

– Ай да Оля! Что же раньше молчала?

– Только сейчас вспомнила.

– Что за Наташа?

– Мы работали с ней в поликлинике. Теперь она собственница аптек «Ваш доктор». Слышал?

– Да. Очень даже неплохо. Это она как?

– Друг из мэрии плюс дядя плюс личные качества.

– Ясно. Ну что же, вариант с Белоярцевым – это самое лучшее, что только можно придумать. Попробуешь?

– Попытка не пытка. Заодно посмотрим, что изменилось с тех пор, как мы пили с ней спирт в ординаторской.

– Крутая стала?

– Круче некуда.

– Это все деньги. Не каждому дано быть выше их. Тебе кажется, что они делают тебя свободным, а на самом деле ты их раб. Ты живешь ради них – чтобы их стало больше. Ты не можешь остановиться. Это азарт. Соревнование. Кто выше в списке, тот молодец, даже если он дерьмо полное. – Он сделал паузу. – Ты домой? Уже полвосьмого.

– Надо бы.

– Пойдем, а то перерабатываешь. Не по Трудовому кодексу.

– Чтобы не нарушать наше уважаемое законодательство, я закругляюсь.

Она выключила компьютер, оделась, и они вышли из офиса.

– Ну что, Оленька, жду от тебя новостей, – сказал он на улице. – Удачи.

– Спасибо. Я постараюсь.

– Я в тебя верю.

– Пока.

– Пока.

Вернувшись домой, к Сергею свет Ивановичу (он был в прекрасном расположении духа, встретил ее у порога, поцеловал и не только ничего не сказал об ее одержимости, но, напротив, спросил, как дела), она позвонила Наталье.

«Абонент временно недоступен».

Надо же.

Через несколько минут она попробовала снова, с тем же результатом. И еще через пятнадцать минут. И через полчаса.

Не судьба.

В девять часов утра ее собеседницей вновь стала бесстрастная девушка-автоответчик. Что с телефоном Наташи?

Она нашла в интернете номер ее офиса.

После второго гудка она наконец-то услышала голос живой женщины-офис-менеджера:

– Компания «Ваш доктор», здравствуйте!

– Доброе утро. Могу я услышать Наталью Крыленко?

– Как вас представить? – хозяйке голоса, судя по всему, очень хотелось спать.

– Зимина Ольга.

– Секундочку.

В трубке затренькала простенькая мелодия.

– Оленька, солнце мое, здравствуй! Это ты или мне снится? – Вдруг бухнуло ей в ухо.

– Привет! Как жизнь молодая?

– Бьет фонтаном! С новым мужем.

– Вышла замуж?

– Да! Ночью два раза!

– Что у тебя, кстати, с мобильным?

– Вчера, блин, посеяла! Из машины вышла, а он выпал. Сейчас восстанавливают симку. У тебя-то как? Как Сережа Иванович? Не ходит налево на старости лет?

– Он у меня домосед.

– Ты все-таки присматривай за ним, милая: в тихом омуте черти водятся. Мужики все одинаковые, никакого им нету доверия. Сама-то как?

– Нормально. Только налоговая достала. – Она решила не откладывать дело в долгий ящик.

– Проблемы?

– Пришли к нам без приглашения с маски-шоу и сделали выемку.

– Ни фига себе! Что за хрень?

– Современные методы конкуренции. Нас заказали.

– Кто?

– Некто Барышников, начальник управления потребительского рынка в мэрии.

– Не слышала о таком. Что с ним делите?

– Рынок. Он торгует часами, уже лет десять, когда-то был первым, а теперь нервничает: мы дышим ему в спину и у нас четверть рынка, а у него треть.

– Круто.

Некоторое время она переваривала услышанное.

– Оленька, ты на спросить о моем дядюшке?

Бойкая и простая, она умела схватить быка за рога без церемоний.

– В общем-то да.

– Я поговорю с ним. Но предупреждаю сразу: если у вас косяки, он вас не станет отмазывать.

– Пусть проверяют, но без экспрессии и фанатизма.

– Ладно. Если что, проставляешься.

– Ясное дело.

– Но у меня условие – чтоб не какие-то там коньяки-маньяки, а по беленькой. Чтоб по простому, как в старые добрые времена. Ты как?

– Я уже и забыла, когда в последний раз пила водку.

– Еще спасибо скажешь! К водочке у нас будет картошечка и селедочка. Класс! Ух! А то наша умница-красавица все трудится и трудится, да? Нет у нее, бедненькой, времени даже на секс. По правде сказать, жизнь наша бабская была бы без этого гэ на палочке.

– Кто у тебя в фаворитах на этот раз?

Она услышала фирменный смех Натальи, больше похожий на ржание.

– Я ж, блин, не Екатерина вторая! У меня просто хахаль-трахаль. Миша. Он стоматолог. Классный, между прочим, имей в виду. Так что очень выгодный мальчик. Вдруг выйду за него замуж, если не выгоню завтра?

– Ой, ой, ой! Прямо-таки замуж!

– Да шучу я! Ну его! А то придется налево бегать, париться. Слушай, Оленька, меня ждут, сорри. Я тебе позвоню, чего как, еще потреплемся. Сережу чмокни в щечку. Скажи ему, чтобы ценил то, что имеет.

– Боюсь, моя ценность для него уже не та.

– Да ну ты, брось! Куда он от тебя денется? Если даже немного нашкодит – страшно что ль?

– Ох, Ната, Ната! Мне бы твое отношение к жизни. Пока! Спасибо!

– Пока не за что. Я позвоню.

Она вдруг протянула:

– Слу-у-шай! Есть еще вариант!

– Какой?

– Мой папик работал в ГБ с Игорем Бочкаревым. Потом тот стал в полиции начальником какого-то там отдела. Можно попробовать на него выйти, если он еще там и если мой папик будет так добр, что с ним пообщается.

– Папа откажет любимой дочери?

– Запросто! – Она фыркнула. – У нас в семье все простые. Ладно, мое золотце! До связи!

– Пока!

– Адьюс!

Ольга положила трубку.

«Ай да Ната! А ведь что о ней думала? Стыдно! Теперь можно не сомневаться, что она возьмется за дело со всей своей страстью. Сгусток энергии и воли, который на пути к цели не останавливается перед препятствиями, а проламывает их. Если пообещала помочь, то поможет. Деньги ее не сожрали, нет».

В два часа пополудни в офисе появился Геннадий. Утром она сказала ему о разговоре с Натальей, порадовала, но к настоящему времени от его радости ничего не осталось.

Тяжелый и хмурый, он стал делиться эмоциями.

– Скажи, Оля, почему некоторые люди, которым ты когда-то помог, прячут задницу, когда ты, в свою очередь, их просишь? Я сегодня был у Саши Кайгородцева, своего одногруппника. Представляешь, пять лет назад я помог ему устроиться в районную администрацию, как человек человеку, а теперь он целый начальник отдела в обладминистрации и стал свином. Жирный. Потный. Не поднимает на тебя глаз и только, гад, думает, как бы тебя отшить. «Чем я могу помочь? Нам мэрия не подчиняется» и т. д. и т. п. Что, мол, от меня надо? Может, он в самом деле не может ничего сделать – но зачем так себя вести? Видела бы ты его. А ведь когда-то был человеком.

– Значит, в нем уже тогда была червоточинка.

– Проблема в том, что иногда мы узнаем кого-то по-настоящему только тогда, когда уже поздно.

– Чаю? – Она улыбнулась.

– Можно.

Она нажала клавишу на телефоне.

– Да, Ольга Владимировна! – послышался из динамика звонкий голос Олеси.

– Будь добра нам с Геннадием Владимировичем два чая с лимоном.

– Да, Ольга Владимировна!

– Послушай, кстати, что мне поведали про нашего капитана, – сказал Красин. – Он еще тот фрукт. Во-первых, он бывший мент, что уже само по себе говорит о многом. Во-вторых, раньше он был в полиции опером и, так сказать, своевольничал. У собственной безопасности был на него зуб, но в итоге его оставили, правда, не опером. Вот с кем мы имеем дело.

– Мерзкий тип. Но Травкин хуже. Он жутко вонючий. Фу!

– Надо, Оля, сделать так, чтобы эта сладкая парочка не испортила нам жизнь, и по возможности испортить ее им.

Он помолчал.

– Я сейчас, кстати, был на стройке. – Он сменил тему. – Там грустно.

– Все плохо?

– Они не сдадут нам через месяц. Наверное, мистер Ганин думает, что ему все можно, раз он брат мужа моей двоюродной сестры. Придется с ним шпрехать по-родственному.

– Не в первый раз.

– В последний.

– А теперь, Оленька, давай о хорошем. – Надо бы мне пообщаться с народом. Уже третий день здесь.

Вошла Олеся с подносом:

– Здравствуйте, Геннадий Владимирович!

– Здравствуй, здравствуй, моя милая! Как же это ты опять меня пропустила? Все-таки редко бываешь на месте?

– Очень часто, Геннадий Владимирович. Правда, Ольга Владимировна?

– Да, да. Правда.

Она улыбнулась. И Красин тоже. И девушка с глазками-бусинками.

Маленький лучик солнца прыгнул внутрь сквозь жалюзи и, заигрывая с Ольгой, вытянулся перед ней на паркете.

Хромому казалось, что он сдохнет ночью, но он не сдох.

Пришло утро, и он увидел мутный уличный свет возле лестницы.

Длиннохвостые крысы спрятались.

Стало легче. Не так жарко.

Он лежал на одеяле, все время кашлял и крыл матом свой кашель после каждого приступа. Губы потрескались, и он хотел пить. У него все болело, все тело, и глаза тоже. Это грипп. Он знает. У него тридцать восемь, если не больше.

Ночью здесь были черти и было жарко.

Они были с рогами и шерстью. Они прыгали рядом и что-то по своему пели, с треском и искрами жгли доски, пялясь на него страшно, а он в это время будто стал долбаной куклой: все ватное, а голова каменная, не поднимешь ее, не пошевелишь. Много чего еще было: какие-то толстые люди; кошки; красные и желтые пятна, из которых складывались буквы, – и это будто было на самом деле, он все это видел. Ночь можно было потрогать пальцем как черную стенку.

Надо идти к церкви. А то если сядут на твое место, то просто так не уйдут. Надо прийти, чтобы видели, что не сдох, а там и обратно – главное, чтоб не думали, что тебя нет. Они только так понимают и еще когда бьют или режут. Слово доброе – нет.

Он оделся и встал.

Встал тяжко, с матом.

Сделав три шага, он понял, как это трудно, сделал еще три, и тут все поплыло перед глазами и пол ушел из-под ног.

Он оперся рукой о стену. Она шершавая и холодная. От нее пахнет сыростью. Она твердая. Не надо ему на улицу. Не надо к церкви. Ему надо в аптеку, вот что ему надо.

Пол не качается, и он идет вверх по лестнице. Он кашляет и ругается. Он задыхается. Тогда он останавливается и ждет, и слушает, как бьется в груди сердце. Выше. Выше. Вот и все, он уже перед дверью. Тут как на улице. Холодно. В двери щели, и из них дует, со снегом, а когда на улице ветер, дверь хлопает и мешает заснуть.

Он выходит на улицу.

Здесь скрипит снег и градусов тридцать.

Он останавливается. Он делает вдох, воздух жжет ему горло, и он сильно кашляет.

Сколько у него денег? Что если не хватит? Одни ведь железки.

Он считает. Рубль… Рубль пятьдесят… Рубль восемьдесят… Два… Два десять.

Ему плохо. Очень плохо. Ломит тело, а ноги ватные и подгибаются. Аптека близко, через два или три дома, он ходит мимо нее каждый день, но сегодня это не близко. А до церкви вообще не добраться. Он завтра очухается, и если кто сел, тот свалит, а не то он ему шею сломает. Главное, чтоб братья не лезли, а то с ними драться не будешь. Если скажут, что это правильно, что на твое место сели, то сваливай сам. Или где-нибудь жди эту суку и режь. Потом к церкви. Если братья тебя не замочат, то никто у тебя не спросит, почему ты тут и куда делся тот хрен, который тут был. Это не спрашивают.

Он уже у аптеки.

Здесь он еще не был. На пятиэтажке зеленый крест и буквы в полдома – «АПТЕКА». Крыльцо со ступеньками, их всего семь.

Он входит.

Здесь тепло и пахнет лекарствами.

В очереди три человека, а тетка в белом халате и в маске их обслуживает. Она на него глянула, когда он вошел, и те тоже вылупились, ну а ему-то че? – ему пофиг.

Сзади бухнула дверь.

– Проходим? – услышал он за спиной.

Он вздрогнул.

Это мужик в длинной куртке с мехом. В очках. Сразу видно, какая-то шишка, так как с портфелем.

Он сдвинулся сторону, а тот встал в очередь.

Между тем в очереди чувствовалось напряжение.

Тощая как жердь женщина в толстом мутоновом панцире сморщила кислое личико и нервно сжала тонкие блеклые губы, у девушки в норковой шубке глаза были полны ужаса, а самоуверенный парень в кожаной куртке, косо посмеиваясь, ждал продолжения цирка.

Хромой хотел встать в очередь, но тут к нему обратилась аптекарша.

– Что вам?

Он растерялся и не ответил.

– Эй, это я к вам обращаюсь! – она зачем-то встала на цыпочки, вытянув дряблую шею, хотя прекрасно его видела. Нижняя часть ее лица была скрыта маской, но ее серые глаза не были злыми. Добрыми они, однако, тоже не были.

Он подошел, и женщина в панцире, первая в очереди, встала на ногу девушке сзади. Та тихо ойкнула.

– Мне аспирин. – Его хриплый простуженный голос вырвался из сдавленных связок в наэлектризованное пространство аптеки.

– Два сорок.

Взглянув на него, она прибавила:

– Вам нужно в тепло. И чем быстрее, тем лучше. А еще лучше – к доктору.

– Да, да… Два сорок…

Он суетился. Он знал, что у него только два рубля и десять копеек, очень хорошо это знал, но все равно вытаскивал их из кармана, складывал на прилавке и пересчитывал.

Пятьдесят копеек, рубль, рубль десять…

Было тихо, и чувствовалось, что вот-вот все взорвется: очень уж медленно он все делал, а вонь от него шла страшная.

И тут еще – вот те на! – одна монета упала. Звякнув о каменный пол, она закатилась в щель между прилавком и полом.

Твою мать!

Он нагнулся и встал на колени. Сунув грязные пальцы в узкую щель под прилавком, он поводил ими туда-сюда по светлому кафелю, без результата, вполголоса выругался и встал.

Посеял полтинник, с концами.

Теперь у него рубль шестьдесят. А аспирин стоит два сорок. Десять таблеток, какая-то кислота – они ему очень нужны, чтобы не сдохнуть.

Глаза над маской ждут. Ждет очередь.

– У меня это… мало.

Женщина только вздохнула:

– И что прикажете с вами делать? Берите.

Он взял. Просто так.

– Минутку. Вот аскорбинка. По пять-шесть драже в день – не больше. И еще противовирусное. По одной два раза в день. Воду я дам.

– Я это… потом отдам деньги, – сказал он.

– Потом, потом, ладно. – Она поставила на прилавок бутылку воды. – Все. Следующий.

Он сгреб лекарства, взял воду подмышку и вышел.

Как только за ним закрылась дверь, тощая дама в панцире из мутона сморщила маленький острый носик:

– Фу! Какая мерзость! Зачем вы его обслуживали?

Спокойные серые глаза смотрели на нервную тетю:

– О клятве Гиппократа знаете?

– Я это так не оставлю! – уже угрожающе выдала дама, вздергивая подбородок. – Я буду на вас жаловаться! Здесь, в конце концов, не притон, а медицинское учреждение!

Она нервно пошла к выходу, вся в возмущении.

– Бомжатник! – громко сказала она перед тем, как хлопнуть дверью.

…

Он шел обратно.

Вода то и дело вываливалась у него из рук, он и сам чуть было не грохнулся на темной проплешине льда, и вот наконец он дома. На подкашивающихся ногах он спустился по разбитым ступеням в подвал. Он не стал снимать шубу, а снял только шапку и варежки; сел на одеяло, сунул в рот каждого вида таблеток по две штуки и выпил пол-литра воды.

Он лег и забылся тяжелым сном.

Погода стояла теплая, солнечная, безветренная. Чувствовалась близость весны. Солнце светило как-то по-особенному, не по-зимнему, и маленькие птички радостно пели. Весна! Весна! Весна! Скоро закапает с крыш, снег будет таять, чернея, и сажевые уличные сугробы высохнут кучками грязи и мусора. Только к маю весна станет той юной девицей, которую так любят поэты и сумасшедшие. Авитаминизированные жители города пробудятся от анабиоза. Они устали от холода за эти пять месяцев. Они тоже влюбятся и будут радоваться жизни. Пока она есть.

Он вышел на улицу.

Он щурился от яркого солнца и чувствовал, как прыгает старое сердце после подъема по лестнице.

Он шел медленно.

Он не вытаскивал левую руку из кармана, где была дырка, так как держал там, под шубой, прут арматуры. Он не взял с собой ящик. Тот будет мешаться, ну а железка – дело другое. Кто сел на его место? Что за сука? Сначала он ему скажет по человечьи, чтоб сваливал, а если тот рыпнется, то по черепу сразу прутиком. Только бы братья не вмешивались. Это по настроению. Ну а если свое место сегодня сдашь, то и братьев не надо будет. Если ты не ел два дня и сегодня опять не поешь, то ложись сразу в гроб и в могилу. Если бы не таблетки, которые дали в аптеке, было бы худо. А так уже легче, за два дня отлежался. Были бы только силы, чтобы дать этим прутиком.

Он уже близко, он уже видит крест на куполе.

Вот и его место.

Что за сука там? Не Колька ли туз, мать его? Точно, Колька. Он туз, так как каталой был. С ним уже никто не играет, все шлют на три буквы. А то останешься голый и еще должен будешь. Ему отбили почки и чуть не до смерти били за карты, а ему мало. Не добазаришься с ним, дело тухлое, поэтому лучше сразу по темечку.

Он остановился.

Увидев его, Колька-туз встал. Колька был ниже почти на голову, но зато моложе и крепче.

Вывернув толстые синие губы, между которыми гнили зубы, он ждал, глядя своими маленькими монгольскими глазками. Когда в штанах мокро, это никому не показывают и понтуются, а то тебя кончат, если увидят, что мокро. Но если у тебя нету железки, а у другого есть, что сделаешь?

– Че? – Колька дернулся. – Че надо, а?

– Сваливай, – глухо сказал Хромой.

– Да ты че, кореш, а? Сам сваливай! Я теперь здесь.

Хромой ничего не ответил.

– Всасываешь, сука? Нет? – Колька себя накручивал.

– Мое это место.

– Че, че? Ты че базаришь-то? Какое место?

– Это.

– Да на хрен иди ты отседова!

Колька ткнул его в грудь, сильно, и он упал на спину, на утоптанный грязный снег.

В шубе ему было не больно падать, и он не выпустил прут под шубой.

– Скользко, да? – Колька чувствовал силу, глядя на него сверху вниз.

Встав на ноги, Хромой начал медленно расстегивать шубу, а между тем не спускал глаз с Кольки.

Васька болел за товарища: Колька-туз ему не нравился. Еще трое-четверо тоже следили за дракой.

– Ну ты, кореш, не понял! – сказал Колька сквозь зубы, смачно сплевывая Хромому под ноги.

Тот не шевелился. Он как будто чего-то ждал.

Нервы у Кольки-туза сдали.

– Вот сука, а! Вали нахрен! Понял?

Хромой не двигался.

– Падла!

Колька бросился на него с диким рыком – а в следующий миг только успел заметить, как тот отпрыгнул в сторону, выхватив что-то длинное из-под шубы.

Раз! —

– И Колька рухнул как срезанный, коротко вскрикнув.

На его грязной спортивной шапке расплылось темное пятно крови.

Хромой сунул прут обратно под шубу.

Колька стал выть от боли и перекатываться с боку на бок по снегу. Из-под его пальцев сочилась кровь, все лицо уже было в крови, и снег; так что зрители, вставшие на расстоянии (ближе не надо), думали, что ему крышка. Много крови, очень много. Хромому надо сваливать. Он все правильно сделал, так Кольке и надо, так его.

Ко всеобщему разочарованию Колька не умер. Удар был сильный, но череп выдержал. Вскоре он встал, со стоном и страшной руганью. Он пошатывался, кровь капала редкими крупными каплями, спелыми красными ягодами, и уже весь снег рядом с ним был в этих ягодах.

Когда он встал, Хромой на всякий случай взялся за арматуру под шубой, но она ему не понадобилась. Глянув на него искоса и опасливо, Колька пошел прочь, а какая-то маленькая серенькая собачка, взявшаяся неизвестно откуда, мелко трусила по его следу, слизывая свежую кровь вместе со снегом.

Она тоже хотела есть.

На следующий день после телефонного разговора с Натальей Ольга услышала от нее сразу две отличные новости: во-первых, дядя Сережа (он же Сергей Александрович Белоярцев) готов встретиться и ждет Олю в своем Управлении, а во-вторых, ее батюшка свяжется со своим бывшим товарищем, Игорем Бочкаревым, и поспрашивает его о полиции. Ай да Наточка! Ай да милая! Ты снова отмахиваешься от благодарностей, а я подпрыгиваю в кресле от радости! Пожалуй, впервые за долгое время я чувствую, что жизнь меняется к лучшему! У нас все получится!

Вечером приехал Геннадий. На этот раз бодрый и позитивный, он был в курсе последних событий и, со своей стороны, тоже приготовил сюрприз.

Воспользовавшись паузой в разговоре, он шокировал ее тем, что баллотируется в депутаты Новосибирского областного совета.

Второго декабря выборы.

Как он сказал, ему была обещана моральная и материальная поддержка, но и от него требовались кое-какие вливания из собственного кармана.

Такие новости.

Мягко говоря, неожиданные.

Ольга знала, что с недавних пор он увлекся политикой, вступил в партию «Свободная Россия», за несколько месяцев вырос до члена ее местного политсовета (заимствование из советского прошлого), но о чем-то большем речь до сих пор не шла. Более того, рассматривая его политическую деятельность как игрушку, с которой он поиграет, пока не наскучит, она не видела его в роли политика, время от времени подшучивала над ним, а в итоге вон как серьезно.