что сейчас ему может прийти конец — противник его слишком быстр.

— Может, договоримся? — тяжело дыша, спросил главарь перессорившегося воинства. — Тебя кто же так ловко биться научил?

— Не договоримся мы с тобой, собачий сын, — зло скрежеща зубами, произнес молодой мерянин. — Ты брата моего убил, — он дышал ровно и был все так же быстр, как и в начале схватки. — А биться меня нурманы учили, была у нас в деревне парочка залетная. А для нурмана топор — любимое оружие. Бог их Торя больно уж это оружие любит, — исказив имя скандинавского божества [37] , произнес Учай, потрясая своим топором.

Челига продолжал пыхтеть и, опустив меч, словно совсем выдохся, указав в сторону Кнуда, произнес:

— Вон тоже нурман, только топора у него нет.

Простоватый Учай повернулся в сторону пленника, не поняв подвоха. Челига, усталость которого оказалась напускной в тот же миг прыгнул вперед и сделал длинный выпад. Меч его вошел в грудь врага по самую рукоять.

— Дурак. Махать топором — это только полдела, побеждать нужно еще и головой, — и провернув меч в ране, Челига с силой вырвал его из тела осевшего наземь врага.

Он был горд собой. Он сумел победить молодого и сильного противника использовав не только свою силу и опыт. Он был хитрее, поэтому до сих пор жив, а поверженный враг валяется у его ног. В этот момент что-то больно врезалось ему в спину. Как он мог забыть про оставленного без внимания кривича. Челига, повернувшись, опустился на колени и посмотрел на своего убийцу.

— Ты не понимаешь, кто стоит за мной, тебя теперь за это золото из-под земли достанут и в пыль сотрут.

— Ты бы поменьше людям слов гадких сказывал. А то кричишь вечно, да обидеть доброго человека норовишь, — Заруба со спокойным видом вытащил из тела Челиги свой простенький нож с костяной ручкой и широким кованым лезвием, который он мгновенье назад ловким броском метнул в спину своего подельника. — Хоть и платил ты нам, да не больно я любил тебя.

Заруба спокойно приподняв голову Челиги, полоснул его ножом по горлу, как будто свинью, а не человека резал.

— Этих, правда, я тоже не больно любил. Дурные они какие-то, бешеные, — имея в виду погибших братьев — мерян, продолжил свой монолог Заруба. — Так что мне их тоже не жаль. А золотишко мне самому теперь сгодится. А то, что кто-то искать меня станет, так ты же сам говорил, что про нас, наймитов своих, никому не сказывал, как и нам про того на кого сам батрачишь. Искать вот его будут, нурмана беглого, ведь он золото украл. Мне нурман этот плохого не сделал, так что пусть живет, да и вас когда найдут, на него подумают, а я тем временем далеко уж буду.

Сказав это, Заруба побрел к коням и через некоторое время, забрав коней и мешок с золотом, исчез для Кнуда и оставленных на поляне мертвецов навсегда.

— А ведь он прав, — выслушав прощальный монолог уехавшего кривича, подумал оставленный на поляне среди мертвецов нурман. — Страба найдет Челигу и нанятых им мерян. Не обнаружив при них денег, он подумает, что золото забрал Кнуд, и поэтому пошлет новых людей по его следу. Из этого следовало только одно — пока мертвецы не обнаружены и коварный боярин не нанял новых убийц, он — Страба — должен умереть.

Кнуд пополз к мертвецам в поисках чего-нибудь, что помогло бы ему избавиться от опостылевших тугих пут, стягивающих его руки.

Его звали Горемысл. Тучный, невысокий коренной варяг из родовитых бодричей, он стоял перед Радмиром и смотрел на парня свысока. Рядом с разодетым в богатые одежды почтенным мужем стояла парочка слуг, облаченных в менее дорогие, но тоже вполне приличные наряды. Оба сопровождающих варяга были вооружены короткими мечами, кроме того у них на поясах висели дорогие кинжалы. У самого Горемысла на поясе висела длинная кривая сабля, изготовленная восточными мастерами, ножны и рукоять которой были отделаны драгоценными камнями и оторочены золотой насечкой.

«Не оружие, а украшенье бабское, — подумал Радмир, бросив взгляд на саблю окрикнувшего его варяга. — Как с таким воевать-то? Разве что враги от блеска тех каменьев зрение потеряют».

На шее престарелого красавца висела золотая цепь толщиной с большой палец, которую он то и дело теребил своей левой рукой. Правую грозный воин держал на рукояти своей драгоценной сабли. Радмиру Горемысл был немного знаком. Он не раз видел его при дворе юного княжича, и по словам более старых вояк, вроде Сбывоя, сей почтенный муж был когда-то неплохим воином. Но с годами этот богатырь отяжелел, обленился и чаще вел светские мудреные беседы да торговлю, пополнявшую его богатства и приумножавшую владения, полученные им еще от самого Рюрика.

Радмир отвесил собеседнику почтительный поклон.

— Чем обязан, боярин, что за дело у тебя ко мне?

— Да вот спросить тебя хочу, что ты тут, возле этих хором, крутишься? Какие у тебя тут дела могут быть?

— Не серчай, почтенный господин, дела те не мои, а княжьи. А делиться теми заботами, которые меня сюда привели, мне не велено. Кому надобно — о том поведаю, а тебе не могу.

Радмиру сразу не понравился этот напыщенный боярин, своим поведением и манерой общения напоминавший ненавистного Страбу.