– А если не сольешь?

– Ильдар, я клянусь. И потом, тебе сейчас Семенцова мало, что ли?

– Это типа жест доброй воли, что ли?

– Это откуп мой. Мы договорились?

– Я подумаю, Володя. Может, подъедешь?

– Потом, ладно, Ильдар-абый? Пока.

Гильфанов медленно оторвал трубку от стола, поднял глаза на Овчинникова и сказал:

– А-фи-геть. Ты знаешь, кто это звонил?

Леша, который, насколько мог уследить занятый разговором полковник, успел куда-то убежать и вернуться с распечатками в руке, ответил в тон:

– А знаете, кому он звонил до вас?

И хлопнул распечатки на стол.

Гильфанов перечеркнул лист взглядом, вскочил, отодвинул лист на вытянутой руке и прочитал еще раз, уже внимательнее и спросил:

– Он что, по обычной линии трепался?

– Не, по «Грозе-2».

– А, – сказал Гильфанов. Сигнал системы мобильной связи «Гроза-2», которая обслуживала только элиту главуправлений ФСО и ФСБ, считался принципиально не поддающимся декодированию и расшифровке. КГБ Татарстана не собирался оспаривать это утверждение – но и не педалировал то обстоятельство, что замруководителя ГоссвязьНИИ Вадим Елевич, курировавший создание системы, был выходцем из казанского НПО «Волга» и до сих пор поддерживал кое-какие связи со старыми друзьями.

– Ну силен Вован, – сказал Гильфанов, пробегая текст глазами еще раз. – Ему не оперативником, а спикером быть. В совете старейшин. Слушай, Леш. Он мне тут наобещал разного – и если вот это вот, – Гильфанов потряс листом, – не функельшпиль, то мы можем ждать… Много разного. Раз такая пьянка, давай-ка отменяем в поезде все, пока не поздно.

– Поздно, Ильдар Саматович, – сказал Леша с нервной усмешкой. – Поезд, натурально, ушел, так… две минуты назад, и команда пошла.

– Ну так отзови, – нетерпеливо сказал Гильфанов. – Кто там тараном?

– Белялов, – сказал Овчинников.

– Ё, – сказал Гильфанов, застыл, соображая, а потом вскочил, сдирая пиджак со спинки кресла. – Машину, зеленую улицу, поезд тормознуть до Юдина.

И бросился вон из кабинета.

Кошмар кончился так же быстро и нелепо, как возник. Лена, казалось, полжизни – потом выяснилось, что полминуты, – просидела, впившись ослабевшими руками и глазами в наброшенную на стол голубую скатерку. Поднять глаза на страшного Сергея Ризаевича и Вальку она собиралась только тогда, когда будет уверена, что ее взгляд не напугает дочку до полусмерти. Но успокоиться не получилось – сердце очумевшим дятлом билось в горле, мешая дышать, а ниже ничего не чувствовалось – даже плотно прижавшейся Светки (она-то поняла, что происходит). Был только подловатый сладкий холод, который не исчезал, а полз выше, к плечам и голове. Челюсть уже начала неметь, все стало прозрачным, медленным и ненастоящим – кажется, даже поезд замедлил ход и остановился. Сейчас только этого не хватало, с замороженной досадой подумала Лена и попыталась вспомнить, где лежит валидол – в сумочке или кармане пиджака, повешенного на крючок. Эту мысль – первую отчетливую за последнее, казалось, десятилетие, – сбил странный стук в дверь.

Сергей Ризаевич, державший ладонь у Валькиной пушистой головы, замер, потом как-то сразу оказался у двери, причем Валька сидела у него на сгибе левой руки. Правой рукой он коснулся откинутого стопора, который не позволил бы двери отъехать больше, чем на 10 сантиметров, повернул собачку замка и мягко устроил щель во внешний мир. Увиденное там, похоже, его поразило. Сергей Ризаевич издал непонятное восклицание, отщелкнул стопор, толкнул дверь влево, и тут же повалился на колени – кажется, перед этим раздался звонкий шлепок, словно скалкой с размаху ударили по толстому кому сыроватого теста.

В купе стало шумно и суматошно, с криками ворвались несколько человек в черной одежде и с оружием, кто-то выскочил обратно, кто-то поволок совсем упавшего Сергея Ризаевича в коридор. Лена поняла, что умирает, а девок своих так и не видит, и нашла в себе силы громко, с тоской завыть – и лишь после этого обнаружила, что в левое плечо ей давно воет Светка, а смутно знакомый рыжий дядька сует Лене в руки трубящую во всю глотку, но невредимую, кажется, Вальку. Лена стиснула ревущих девчонок и принялась целовать их родные глупые головы, потом вдруг вспомнила, что рыжий – это Гильфанов, которого Вовка показал ей на последнем новогоднем собрании в ДК Менжинского, и шепнул на ухо: «Полюбуйся – самый хитроумный и опасный человек в округе». И, получается, этот опасный человек вернул Лене Вальку и вообще все. Лена, не выпуская девок из рук, с усилием поднялась, попыталась что-то сказать Гильфанову, но просто ткнулась ему головой в слегка колкую шею и наконец смогла нормально заплакать. Гильфанов неловко похлопал ее по горячей вздрагивающей спине левой рукой – с правой он не успел скинуть темляк резиновой дубинки – и тихо сказал:

– Лена, все хорошо. Все кончилось, Володя сейчас подъедет, мы уйдем, вас больше никто не обидит. Все будет хорошо.

Дрожжановский район Татарстана – Шемуршинский район Чувашии

20 июня.

Грибы Миша не любил – ни есть, ни собирать. Их, в общем-то, никто в Малом Воскресенском не жаловал – возможно, потому, что это было единственное чувашское село среди десятка татарских, а татары грибы не едят. По каким-то неведомым им самим соображениям. К этим соображениям, правда, были равнодушны городские татары, часто гостевавшие у деревенской родни – и обязательно совершавшие карательный рейд по густому ельнику, в котором тугих, как злой кукиш, маслят было немногим меньше, чем опавших шишек. Чувашам, конечно, никто не запрещал выкашивать это изобилие на постоянной основе – но всем что-то мешало.

Мише мешала жена. Купряев женился, едва вернувшись из армии, на ровеснице, была она дура и стерва, и больше сказать по этому поводу было нечего.

По грибы первый раз после детства Миша сходил на следующий год после дембеля – уговорил Санек, служак, приехавший в гости из Пензы. Грибов они притащили три полиэтиленовых пакета. Санек светился от счастья и тыкал добычей в нос каждому встречному.

Мише любимая супруга закатила тихую истерику, суть которой сводилась к нежеланию всю ночь чистить эту дрянь, от которой руки высохнут, а мне с утра на работу. Миша в очередной раз сдержался и сам замочил маслята в яслях, оставшихся в наследство от кабанчика, заколотого в честь возвращения сержанта Купряева со службы в родной дом. Вечером, когда Надька угомонила Кольку и уснула вместе с ним, а Санек, сдав с другом вечерний стограммовый норматив, лег на топчане в холодной комнате, Миша вернулся во двор с ножом и стопкой тазиков, зажег лампу у входа в коровник и сел чистить грибы. Через пятнадцать минут из дома вышел Санек, тоже с ножом, и молча сел рядом. Вдвоем они управились меньше чем за час (если бы не комары, было бы еще быстрее), а потом оттерли ацетоном руки, вынесли во двор бутылку и приступили к сдаче повышенных нормативов. Вспоминали дурного прапора Нечипорука, удивлялись власти, которая разрешает кооперативы и прочую антисоветчину, доказывали друг другу, что в городе сейчас делать нечего, потому что там начинается полная голодуха, а у земли не пропадешь. Говорили обо всем на свете, кроме баб и семейной жизни. Миша щурился, отмахиваясь от вонючего болгарского дыма, и спокойно думал, что если Надька сейчас выйдет во двор и попробует что-то вякнуть, он ее убьет.