Сейит стоял у меня за спиной и молчал. Долго мы так стояли. Солнце уже поднялось над горизонтом и начало пригревать отвесную скалу, к которой притулился наш уступ. Отошел я от кромки, сел на землю, так, чтоб солнце било в грудь. Палка у меня в руке зажата. Сейит тоже сел неподалеку. Достал я свой кисет, свернул цигарку и перекинул кисет сыну:

— Хочешь — покури.

Видно, не до конца потерял он совесть — не стал в моем присутствии курить.

— Кури, кури… Лучше б о приличиях помнил тогда, когда и впрямь нужно проявить сыновнее почтение. А сейчас что? Сейчас пустяки. Кури, тебе говорят.

Рассердился Сейит:

— Не нужен мне твой табак! Наш с тобой табачок давно уж врозь.

Ишь каков — и не скрывает своей враждебности!

— Не хотел я при детях в доме свару затевать, потому и позвал тебя сюда. Что ж, говори, Сейдо-эфенди, выкладывай начистоту!

— Говори первый. Я готов тебя выслушать.

— Не ты меня будешь слушать, а я тебя. Говори, как осмелился на такое дело без моего согласия?

— Ты бы все равно не согласился. Потому что ты упрямый, меряешь мир старыми мерками. Заладил одно: «Америка плохая, американы плохие!» Чем они тебе не угодили? Я вот хочу подружиться с американцем, он мне работу поможет найти в городе. Что в этом плохого? Зачем ты меня назад тянешь? Все, кому удается, в город уходят. Чем не угодили тебе земляки, которые в город подались? Они семьи свои не бросили, честно трудятся — привратниками устроились, даже женам работу нашли. Дети ходят в городские школы. Люди на ноги встают, геджеконду себе построили, а мы тут гнием, как гнили…

— Ты же знал, как твой сын привязан к своей куропатке. Он жить без нее не может. И совесть не гложет тебя?

— Херифчиоглу подарил американцу козу, а ты жадничаешь куропатку! Мало ли что мальчишка привязан к ней, что влюблен в нее! Погорюет да и успокоится, забудет. Детская память короткая. А ты, отец, заместо того, чтоб отвлечь мальчишку, напоминаешь ему без конца, настраиваешь супротив меня. Не перевелись еще, слава богу, куропатки в наших краях.

— Стой, стой! Сыплешь словами, как эти ваши автоматы, пулями — трах-тара-рах, трах-тара-рах! Говори потихоньку, внятно. Херифчиоглу козу отдал? Выходит, и ты должен отдать? Кто тебя нудил к этому?

— Вот он-то как раз и не обязан был подарок делать. Ему это ни к чему. У меня же — прямой интерес. Я с самого начала голову ломал, чем бы ублажить американца, чтоб его расположением заручиться. Только нечего мне было предложить ему. А тут, как на грех, Карами встрял, чуть было совсем не переманил американца на свою сторону. Сам видел, какой он ему прием оказал.

— Выходит, ты любой ценой готов устроиться на работу в городе? Окончательно решил покинуть деревню?

— Я должен сделать это! Какая тут жизнь и сколько мы тут зарабатываем всем семейством? Тысячу лир, две тысячи в год, в редчайших случаях доходит до трех тысяч. Херифчиоглу и тот в год имеет до пятнадцати тысяч. А в городе полным-полно людей, которые за один только месяц получают десять тысяч лир.

— Кто ж тебе будет платить такие бешеные деньги?

— А я на такое и не рассчитываю. С меня и тысячи лир в месяц хватит.

— Кто же тебе их даст?

— Кто бы ни дал — любому рад буду служить. Американцы — так американцам буду служить. И нет ничего зазорного в том, чтобы честным трудом зарабатывать себе на хлеб. Я ведь ни воровать, ни грабить не собираюсь. Люди взятку дают, чтоб их только на работу приняли. Нет у меня денег, чтоб взятку дать. Вот и пришлось отдать куропатку. А ты из-за такой пустяковины готов меня со свету сжить.

— Но ведь куропатка не твоя, а Яшарова.

— Что из того? С каких это пор отец не может взять у сына нужную позарез вещь? Мы что — чужие друг другу? У собственного сына взял. И разговору-то всего-навсего о какой-то пичуге.

— Он в ней души не чает.

— Тоже мне Ашык Гариб или Керем [52] выискался! Завтра все позабудет.

— В доме Карами ты другую песенку пел. Или забыл свои слова?

— Не мог я при посторонних тебе перечить. Пусть думают, что мы всегда и во всем заодно. Вот почему я взял твою сторону, а не потому, что и впрямь так думал.

— Все твои помыслы, Сейдо-эфенди, об том только, как работу найти у американа. И за всем этим перестал о душевном думать. Твоя душа словно бы ослепла, бельмами покрылась. Скажут тебе: лижи задницу американам, ты лизать начнешь. Пускай они тебе спервоначалу помогут, пускай работу дадут, потом уж стелиться им под ноги пухом будешь. А то гляди, при своем интересе останешься.

Усмехнулся криво мой сын на такие слова.

— Я работу ищу, жить хочу лучше, не бедовать. По мне, так один черт — на американцев спину гнуть или на кого других. Пусть только платят. Ты говоришь, о душевном думать перестал? Может, так оно и есть. В душе пусто, коль в брюхе негусто. И потом, о какой душе может речь идти, когда дело всего-навсего куропатки касается? Вот ежели настоящая любовь, тогда другой разговор. Положим, парень души не чает в девушке, и она его любит, а родители против свадьбы. Тогда и впрямь о душевном говорить можно. Яшар еще чересчур мал, чтоб о таком помышлять. Даже Али еще слишком молод. Всему свой черед. Пускай сначала в армии отслужит.

— Мы с тобой о разном толкуем.

— О разном?

— Да. У тебя только о городе все помыслы, а у меня — о деревне.

— Не ради удовольствия я о городе думаю. Жизнь наша такая…

— Жизнь, она везде есть жизнь. Кто хочет, тот и в деревне достойно живет. Вот и ты постарайся.

— В деревне только богачам неплохо живется, а беднякам нет тут никакого житья. Оттого и стремятся в город. Не желают люди напрасно хребтину гнуть. Едут в Голландию, в Германию. Оттуда королями возвращаются. Есть у нас в деревне такие, чтоб на твоих глазах из бедняков богачами сделались?