— Ты давно тут? — спросил хан.

— С захода солнца, отец.

— Как там дела?

Борис знал, о каких делах спрашивает Пресиян, и потому поспешил ответить:

— Мирно закончился и этот день, отец... Вести хорошие: византийцы продолжают жалеть о смоленах, которые попросились под твою добрую защиту...

— А франки?

— Воюют... И между собой, и со славянами...

— А с кем мы будем?

— Со славянами, отец, ибо они ближе к нам, чем франки.

— Не забывай, однако, что славяне не раз отрекались от нас.

— Каждому хочется, отец, чтоб его почитали.

— Понимаю. — Хан опустил желтую руку. — Понимаю тебя. — И, проследив за какой-то своей мыслью, добавил: — Авось тебе, сын, удастся сделать то, чего я не успел...

— Не говори так, отец. ,

— Говорю, ибо чую конец... Хорошо еще, если протяну с год... Нет.., не верится мне...

В комнате было Темно, и только голос Пресияна звучал, проникая сквозь темноту.

Во внутреннем дворе Магнаврской школы оживленно разговаривала группа учеников. Константин не хотел мешать им, поэтому остановился на минуту в тени пыльной смоковницы и невольно прислушался. Они говорили о нем. Это заставило философа свернуть с дороги и присесть на камень, весь в старых письменах. Ему было интересно узнать, что думают те, кого он учил разуму и постоянству, хотя и сам был молод. Рыжего с холеной бородой авали Горазд. Он был сыном богатого князя Моравии, человеком, суровым в своих оценках и сильно ненавидевшим византийцев. Его раздражали их притворство и неприязнь к славянам. Константину не раз приходилось быть арбитром в его спорах с остальными учениками. Горазд пришел сюда из Вечного города, после того как поднял руку на какого-то духовника, утверждавшего, будто Моравия — имперская земля. Нетерпимость и накопившаяся раздражительность часто осложняли его жизнь в Магнавре. Круглое лицо Горазда, рыжие волосы и борода, розовые щеки резко отличали его от остальных. Горазд медленно осваивал греческий язык, но когда сердился — безошибочно находил нужные слова. Он сам удивлялся этому и нередко говорил: злите меня, хочу знать, каковы мои познания. Теперь, взяв под руку Ангелария, он широко и добродушно улыбался, и лицо его сияло. Горазд рассказывал, сколько цветов было брошено к ногам философа, когда он вышел на тот берег, как он смотрел и радовался за своего учителя, ибо мудрость есть дар божий, а бог дает ее не только грекам. Константин впервые открывал способность Горазда восторгаться. Его речь была напористой, тон приподнятым:

— Халиф пожелал навсегда оставить философа у себя, дабы он своей мудростью украшал его государство, но тот ответил: если бы звезды зависели от воли человеческой, они светились бы только в небе сильнейшего, но ведь это не так... У меня свое небо и свой путь.

Константин даже привстал от изумления. Да, именно так говорил он тогда. Но откуда рыжий ученик мог узнать об этом? Наверное, проболтался кто-то из миссии. Константин поднялся с намерением идти дальше, но хриплый голос, исполненный злобы, побудил его остановиться. Это был голос Аргириса, одного из самых плохих учеников; родственника Варды, благодаря которому он и был принят в школу. У Аргириса были мышиные глазки, в которых, когда он спорил, вспыхивали злобные огоньки. Философ, представив себе его, с большим трудом сдержался, чтобы не уйти: Аргирис даже не пытался завуалировать свою злость к человеку, успешно защищавшему престиж империи. Он назвал Константина «слишком молодым» для того, чтобы быть мудрецом, и заявил, что легенды о его мудрости создаются такими вот, как Горазд, коварные мысли которого скрыты за его голубыми глазами.

— Был бы таким уж светилом этот ваш философ, не поменяла бы его Ирина на горбуна Иоанна...

Последние слова Аргириса обрушились, как лавина. Константин еще ничего не знал о свадьбе Ирины и сына всесильного Варды. Новость приковала его к камню. Горазд взорвался:

— Если Ирина может казаться византийцам мерой мудрости, они недостойны быть пылью на сандалиях философа. Сменить неземную любовь и славу мудреца на почести и богатство несчастного сына властелина — беспримерная глупость, восхищаться которой может лишь тот, кто еще глупее.

— Счастлива страна, у которой есть такой мудрец, как наш философ, — вмешался в разговор Ангеларий.

Константин не стал больше слушать. Он свернул в соседнюю аллею и пошел вверх, к лестнице, ведущей в школу. Ступив на мраморную площадку, обернулся и увидел, как Аргирис, получив от Горазда сильный толчок, упал и чуть не сбил с ног слугу Деяна, который нес шкатулку с драгоценностями, подарок халифа. Новость, сообщенная Аргирисом, потрясла философа. Он медленно поднялся на второй этаж, прикрыл дверь в свою комнату, сел и облокотился о подоконник. Внизу продолжался спор, но Константина он теперь не занимал. Его взгляд блуждал над садом, хотя на самом деле он был погружен в себя. Поступок Ирины причинил ему боль. Но на что же он надеялся? Ведь он знал ее неустановившийся характер, точнее, именно с детства установившийся: Ирина всегда искала легкой жизни, видела свое будущее не иначе как в блеске золота, аксамита и шелков, в окружении дворцовой знати. Разве смог бы он дать ей все, в чем нуждалась ее душа? Нет! Тогда в чем же дело? И все-таки, сказав, что он, Константин, умнее и красивее всех, почему же она предпочла ему сына Варды?.. Ничего против бедного юноши философ не имел — бог с ним, он ни в чем не был повинен, но горечь пренебрежения, обманутых тайных надежд несла в себе особое, глубокое оскорбление навсегда... Он снова поглядел вниз, сосредоточив внимание на продолжающемся споре. Вмешался Савва. Слова почти не доходили до Константина, и он напрасно пытался уловить их, связать в предложения. Аргирис распекал старого Деяна. Старик отошел в сторону и боязливо косился на его сжатые кулаки. Только Савва выглядел внешне спокойным. Его спокойствие впервые привлекло внимание Константина на встрече в столице халифа — Самарии: прихотям халифа не было конца. В свое время Мутасим построил Самарию и перенес туда столицу. И не потому, что Багдад не нравился. Нет. Мутасим был тюрком по матери и сразу после воцарения заменил всю стражу воинами из страны матери. Три тысячи всадников с утра до вечера гарцевали на узких улочках Багдада, опрокидывали нагруженные лотки, стегали людей кнутами; это настраивало горожан против халифа. Когда на улице нашли убитыми несколько наемников и не оказалось ни одного свидетеля, халиф не на шутку испугался. Он решил построить новый город и сделать его столицей. Халиф выбрал левый берег Тигра, место, где издавна высился красивый и богатый христианский монастырь, названный сарацинами «Сурраманраа» — «Да радуется увидевший это». Тут и вырос дворец. Константин видел его собственными глазами. Тройные портики, утопающие в цветах, внутренние дворы, фонтаны и бассейны, ковры и занавески, деревья из золота, и среди золотой листвы — птицы с глазами из жемчуга, с перьями из разноцветных металлов и неведомых шелков, лестницы, ведущие к искусственным озерам и подземным залам. Сады для приемов в жаркие дни, сады для невиданного веселья, потайные дверцы в гаремы и прибрежные сады с роскошными деревьями из неведомых земель. С высокой скалы, где возвышался дворец халифа, город выглядел как фантастическое видение, которое могло пригрезиться путнику разве что во сне. Мутасим не забыл и о страже: построил огромные казармы в двух местах и каждому стражнику подарил рабыню, чтоб усладить его дни. Сын халифа Мутаваккиль ни в чем не хотел уступать отцу и принялся расширять город к северу, ибо вбил себе в голову, что почувствует себя настоящим халифом лишь тогда, когда построит свой собственный город и заживет в нем, как отец. Константин никогда не забудет рабов, трудившихся на стройках, — печальное зрелище отчаявшихся лиц и изнуренных тел. Там, среди них, нашел он Савву и выпросил его у халифа. Савва прошел страшный путь унижений среди прикованных друг к другу людей, но даже там сохранил свое достоинство. Его мудрая уравновешенность, далекая от всепрощения, произвела впечатление на философа, и он заметил его... Константин уже не следил за ссорой во дворе. Нестройное пение нарушило его раздумья. Пели Горазд, Савва и Ангеларий. Песня была очень популярной в Константинополе — скорее всего, сочинение какого-то безбожника и выпивохи. Она не соответствовала такому, как это, месту — храму святой мудрости. Но голоса звучали приглушенно, таинственно и не вызывали раздражения:

Случись это в другое время, Константин проучил бы школяров за своеволие, однако теперь ему было не до того. Он отошел от окна, но песенка вступила за ним в сумеречную комнату:

Голоса затихли где-то у выхода, а вместе с ними и шаги певцов. Молодость продолжала забавляться, бороться, искать свои никогда не существовавшие права. Те, кто пел непристойную песенку, были лишь немного моложе его, и все же их страдания были преходящими в отличие от его переживаний. Он — глава миссии, принесшей ему и славу, и много неприятных сюрпризов. Неужели он не в состоянии махнуть на все рукой, как они, и запеть песню беспечной молодости? Но одна только мысль об этом вызвала у него волну презрения к себе. Нет, он пришел в этот мир, чтобы оставить что-то после себя, но не для тех, которые всегда надеются на других, а для тех, которые своими руками строят города и которые сумеют оценить его по достоинству, когда получат для этого хотя бы некоторые возможности. Так, наедине с собой, Константин вдруг осознал, насколько он одинок в этом шумном большом городе, понял, что, если бы в его жизни не было книг, его пребывание на земле было бы бессмысленным.

Столько лет живет он в Константинополе и ни разу не заглянул в темные кварталы со столь же темными и подозрительными улочками, где за решетчатыми дверьми немало харчевен, пользующихся дурной славой. Там жужжат мухи, а после каждой перебранки деревянные чаши громыхают по каменной мостовой. Там кипит своя жизнь, там свой мир рыбаков, разорившихся купцов, мошенников и сильных людей, которым плевать на удобства, богатство, на все фальшивые чины и звания, сковавшие дурацкими нормами жизнь знатного общества, развращенного ложью и ханжеством. Разве Ирина не дочь этого лицемерия, разве она не доказала, что ее красота всего лишь западня для таких наивных, как он, книжников? Константин прошелся по комнате, остановился у стола и взял исписанный пергамент — это было письмо Мефодия. Брат писал, что искал его, и просил при первой возможности приехать к нему в Полихрон. Коротенькое письмо развеяло ощущение одиночества. Нет, Константин не был одинок. В Полихроне ждал Мефодий, в Солуни — мать, ее добрые святые руки, способные исцелить его боль. Там осталось детство, хранимое ею. Не раз припоминала она сыну его давний детский сон, — сон, предугадавший реальность. Его заставили выбирать себе невесту. Девушки стояли перед ним в ряд, сияя красотой, и он выбрал самую прекрасную — Софию, богиню мудрости. Действительно ли видел он тот сон или это было лишь чудесной выдумкой матери, Константин до сих пор не знал, но каждый раз, когда он возвращался в мир детства, она не забывала напомнить о сне. Зачем ему Ирина, если судьба давным-давно решила, что он будет женихом мудрости ?