Константин прошелся по комнате, прислушался. Магнавра стихла. Во всей школе горела только его свеча, он подошел к своим книгам и задумался. Надо уехать, надо бежать отсюда...

Мрак навалился на окна — густой, тяжелый. Константин стирал пыль с переплетов старинных томов и клал их кипой на стол. Он окончательно решил покинуть мир знати, где его душили притворство и фальшь. Пока он перебирал книги, глубоко в душе родились слова стихотворения:

Константин поднял последнюю книгу с деревянной этажерки, и мысль его оборвалась. Быстрые шаги приближались к двери. Через секунду в комнату ворвались Савва, Горазд и Ангеларий. Они вытолкнули вперед смущенного и ошеломленного Деяна.

— Целуй руку!

— Он пьян от радости!

Деян опустился на колени, взял руку Константина, поцеловал и прижался к ней лбом.

— Учитель, я как во сне, мне и верится, и не верится!..

— Мы застали его в слезах, — сказал Савва.

— Все о какой-то ниве льна рассказывал, — вмешался Горазд.

Философ медленно отнял руку и оперся о стену.

— Второй раз он благодарит меня, но за что? — сказал он. — Человек пришел в этот мир сеять добро, а мое добро — лишь капля в море человеческих страданий. Каждому на этой божьей земле нужны ласка и окошко к свету. Но свет вряд ли проникнет сквозь это окошко, если нет свободы. Деян дождался ее, и не стоит мешать его слезам, ибо, пока жив человек, он омывает имя и радость, и боль...

Горазд подошел к Деян у и дружески положил ему руку на плечо.

Старик все еще стоял посреди комнаты и шептал: «И верю, и не верю».

— Все правда, отец, все. Даже люди кесаря приходили узнать, откуда у тебя столь драгоценное ожерелье... Тот, кто другим не верит, себе тоже не доверяет. — Константин провел ладонью по лицу. — Жаль, что я не могу вернуть тебе твою молодость, не могу дать крылья, на которых ты устремился бы в сторону таинственного Хема — туда, где светят лазурь твоей нивушки, где прошла твоя молодость. Доброе у тебя сердце, отец, доброе. Я могу только завидовать, что есть где-то уголок, о котором ты мечтаешь и в котором живут твои светлые грезы... Ты, Деян, самый богатый из нас, ибо у тебя хоть что-то есть, а у нас?

Константин глубоко вздохнул и торопливо добавил;

— Да, чуть не забыл. Приходил мой брат, искал меня. Поехать, что ли?..

— Куда, учитель? — поднял голову Савва.

— К нему, в монастырь...

— А нам нельзя туда? — спросил Ангеларий.

— Савва пойдет со мной.

— А я? — спросил Горазд, поглаживая рыжую боре АУ-

— Нельзя, Горазд, тебе и Ангеларию пошлю известие, когда наступит время... А ты, отец, чего пригорюнился?

— Скажи старику, учитель: разве пускается в путь-дорогу замученная птица, если где-то там, на родине, ждет ее у старого гнезда хищный сокол?

— Я понимаю тебя, отец, — улыбнулся Константин. — Здесь ты уже свободен, но там, на родине — вряд ли. Там ты будешь снова париком [17] в имении государя, ведь твоя нива сейчас в чужих руках. Тогда ты станешь совсем бедным, ибо твоя долголетняя мечта, укреплявшая твою душу, сгорит в огне жестокой правды.

— Почему ты не берешь меня с собой?

Ученики радостно зашумели. Предложение старика было очень ко времени.

— Возьми его, учитель! — настаивал Савва. — Возьми его, он никогда и никуда не сможет уйти от недоли. Враг у таких, как он, везде: и в землях халифа, и в Болгарии, и здесь. Возьми его, учитель!

Константин подошел к столу с книгами и сказал, улыбаясь:

— Если поможете собрать книги, возьму...

Брегала привлекала князя Бориса своей особой красотой, отшельническими скитами, тишиной и покоем. В стороне, у крутого поворота реки, высилась каменная крепость бывшего византийского стратига Михаила, о котором хорошо отзывались здешние земледельцы и рабы. Борис унаследовал его дом, полки, уставленные древними книгами о святых и послушниках. Пергамент источал запах ладана и воска, на нем были изображения, написанные кармином и золотом, — вероятно, книги принадлежали когда-то монастырям, укрывавшимся неподалеку среди скал и лесов ущелья. Когда войска отца заняли эту землю, Борис выпросил ее у него. Он впервые просил отца, и его просьба была удовлетворена. Пресиян переуступил землю, выдав специальный хрисовул [18] о вечном владении — пока высятся горы и существует небо. Молодой князь полюбил эту землю. Целые дни проводил он в густых лесах, охотился, размышлял. Странная успокоительная сила исходила от камней, речных полуостровов, сельских белилен, где светловолосые славянки расстилали длинные ленты полотна. И небо, и лес, и окруженная холмами равнина излучали тепло, от которого виноград становился слаще меда. В стороне от крепости, на расстоянии одного пробега на коне, белели монастыри времен византийского стратига. Он был ктитором, и его изображение красовалось на стене в дальней часовне с маленькой церквушкой; около него собралась семья — властная жена, вся в жемчугах, и целый выводок детей. Первое посещение монастыря Борисом перепугало его обитателей. Князя встретили незнакомыми песнопениями; голоса звучали неумело, без надлежащей торжественности. Никто не знал намерений нового хозяина Брегалы, и потому все были робкими и как бы оцепеневшими. Только глухонемой оборванный монастырский служка кланялся безбоязненно, что-то мычал и все протягивал руку за милостыней. Борис бросил ему золотую монету, тот долго рассматривал ее на солнце, не забыл попробовать и на зуб. В благодарность служка побежал к груше, росшей посреди двора, собрал несколько плодов и преподнес их гостю. Лицо игумена потемнело, встречающие испуганно попятились — не обидится ли новый хозяин Брегалы, но его улыбка просветлила и их лица. Видно, неплохой человек, хоть и язычник. Улыбка выражала благой нрав... И они стали показывать ему, язычнику, белый монастырь, повели его вдоль стен, где на фресках был изображен путь веры Христовой, он услышал запах сальных свечей, ладана и особый запах, испускаемый пергаментами и толстыми книгами бывшего стратига.

Борис шел под высокими сводами, разрисованными образами святых, каких-то кривоногих существ с железными трезубцами в руках, и ни о чем не спрашивал. Спросил лишь о ктиторе с церковью на ладони. Игумен запнулся, ко, собравшись с духом, стал долго и туманно объяснять судьбу семьи.

— Он жив? — спросил князь.

Переводчик торопливо перевел:

— Он остался в живых. Был ранен, однако выжил... Но дети...

— Что они ?

— Упокой их душу, господи...

— Что? — не понял гость.