Она подалась вперед, пылко положив руку на колено Пуаро.

— Джон, — сказала она, — просто… святой. Иногда я страшно за него боюсь.

Я подумал, что, назвав Фрэнклина святым, она немного переборщила, но Барбара Фрэнклин продолжила с сияющим взором:

— Он сделает все… пойдет на любой риск… ради расширения горизонтов человеческого познания, Как прекрасно, верно?

— Конечно, конечно, — быстро заверил ее Пуаро.

— Вы знаете, иногда, — продолжила миссис Фрэнклин, — я по-настоящему за него нервничаю. Он же ни перед чем не останавливается. Вот сейчас экспериментирует с этим ужасным бобом. Я так боюсь, что он начнет ставить опыты на себе.

— Разумеется, он примет все необходимые меры предосторожности, — заметил я.

Она покачала головой со слабой горестной улыбкой.

— Вы не знаете Джона. Вы когда-нибудь слышали, что он сделал с новым газом?

Я покачал головой.

— Они хотели узнать свойства какого-то нового газа. И Джон вызвался опробовать его на себе. Закрылся в резервуаре, кажется, на тридцать шесть часов… измерял пульс, температуру и дыхание… чтобы посмотреть, какими будут последствия и одинаковы ли они для животных и для людей. Такой ужасный риск, как потом сказал мне один профессор. Он запросто мог умереть. Но такой уж Джон человек — совсем не обращает внимания на собственную безопасность. Наверное, быть таким просто удивительно, верно? Я бы никогда не набралась храбрости.

— Да, в самом деле, нужно быть очень мужественным человеком, — согласился Пуаро, — чтобы хладнокровно решиться на подобное.

Барбара Фрэнклин сказала:

— Да. Знаете, я ужасно им горжусь, но в то же время и нервничаю. Потому что, видите ли, морские свинки и лягушки годятся лишь до определенного уровня исследований. Потом нужно исследовать реакцию человека. Вот почему я так боюсь, что Джон возьмет и введет себе этот мерзкий боб для испытания, и произойдет нечто ужасное. — Она вздрогнула и покачала головой. Но он только смеется над моими страхами. Знаете, он просто святой.

В этот момент к нам подошел Бойд Кэррингтон.

— Привет, Бэбз, ты готова?

— Да, Билл, жду тебя.

— Надеюсь, ты не слишком утомишься.

— Конечно. Сегодня я чувствую себя лучше, чем когда-либо.

Она встала, озарила нас прелестной улыбкой и пошла по лужайке в сопровождении Кэррингтона.

— Доктор Фрэнклин… современный святой… хм, — заметил Пуаро.

— Смена взглядов, — отозвался я. — Но, думаю, это в ее духе.

— Что в ее духе?

— Пробовать себя в разных ролях. Вчера — непонятая, лишенная заботы жена, завтра — готовая к самопожертвованию, страдающая женщина, которая страшится обременить человека. Сегодня поклоняющаяся перед мужем супруга. Вся беда в том, что она всегда слегка перебарщивает.

Пуаро задумчиво произнес:

— Вы считаете миссис Фрэнклин дурой, не так ли?

— Э… я бы так не сказал… но да, не слишком блестящий интеллект.

— А, она не ваш тип.

— А кто же мой тип? — огрызнулся я.

Пуаро неожиданно ответил:

— Откройте рот, закройте глаза и посмотрите, кого ниспошлют вам феи…

Я не смог отпарировать, потому что по траве вприпрыжку бежала сестра Крейвен. Она улыбнулась нам, обнажив свои великолепные зубы, открыла дверь лаборатории, вошла туда и вновь появилась с парой перчаток.

— Сперва носовой платок, потом перчатки… все время что-нибудь забывает, — заметила она, уносясь к ожидавшим ее Барбаре Фрэнклин и Бойду Кэррингтону.

Я подумал, что миссис Фрэнклин была беспомощной женщиной, которая вечно забывает и теряет свои вещи и считает, что все обязаны искать их и возвращать ей как само собой разумеющееся, и даже, как мне показалось, этим гордится. Я слышал, как она часто самодовольно шептала: «Конечно, у меня не голова, а сито».

Я сидел, глядя вслед сестре Крейвен, бегущей по лужайке, до тех пор, пока она не скрылась из виду. Она бежала красиво, у нее было крепкое, прекрасно сложенное тело. Я заметил, поддавшись порыву:

— Наверное, девушка по горло сыта такой жизнью. Здесь и ухода-то мало… только сходи да принеси. Не думаю, что миссис Фрэнклин слишком внимательна или добра.

Ответ Пуаро вызвал у меня жуткую досаду. Неизвестно по какой причине он закрыл глаза и прошептал:

— Каштановые волосы.

Конечно, у сестры Крейвен были каштановые волосы, только не понимаю, почему Пуаро выбрал эту самую минуту, чтобы прокомментировать сей факт.

Я не ответил.

Думаю, именно на следующее утро перед ленчем состоялся разговор, который, сам не знаю почему, меня обеспокоил.

Нас было четверо — Джудит, я, Бойд Кэррингтон и Нортон.

Не уверен, с чего точно все началось, но мы разговорились об эвтаназии… кто был «за», а кто «против».

Бойд Кэррингтон, что совершенно естественно, говорил больше всех. Нортон вставлял слово то тут, то там, а Джудит сидела молча, но слушала очень внимательно.

Я признался, что хотя с первого взгляда такое вроде бы следует практиковать, но в действительности испытывал к подобному способу ухода из жизни сентиментальное отвращение. Кроме того, сказал я, по-моему, эвтаназия давала слишком много власти родственникам.