И снова действовал Ломбард. Армстронг возился с потерявшей сознание женщиной. Ломбард вновь был свободен и мог взять инициативу в свои руки.

Он сказал:

— Что за голос? Похоже, его источник был где-то в комнате.

Вера воскликнула:

— Кто это был? Кто это был? Он не один из нас.

Как и судья, Ломбард медленно оглядел комнату. Его глаза на мгновение остановились на открытом окне, потом он решительно покачал головой. Неожиданно в них вспыхнул свет. Он быстро шагнул к двери, расположенной рядом с камином и ведущей в соседнюю комнату. Быстрым жестом он схватил ручку и распахнул дверь. Он вошел в комнату и сразу же издал удовлетворенное восклицание.

— А, вот!

Другие толпились за ним. Только мисс Брент по-прежнему прямо восседала на своем месте.

Во второй комнате, к стене, общей с гостиной, был близко придвинут стол. На столе был граммофон — старомодный аппарат с большой трубой. Отверстие трубы было направлено на стену, и Ломбард, оттолкнув ее в сторону, указал на два-три маленьких отверстия, незаметно высверленных в стене.

Подготовив граммофон к прослушиванию, он поставил иглу на пластинку, и немедленно они услышали вновь: «Вам предъявляются следующие обвинения…»

Вера воскликнула:

— Выключите его! Выключите его! Это ужасно!

Ломбард повиновался.

Доктор Армстронг заметил со вздохом облегчения:

— Позорная и бессердечная неумная шутка.

Тихий ясный голос господина судьи Уогрейва пробормотал:

— Так, значит, вы считаете, что это шутка, а?

Доктор уставился на него.

— А что же еще?

Рука судьи мягко погладила его верхнюю губу.

Он сказал:

— В данный момент я не готов высказывать свое мнение.

Энтони Марстон вмешался в разговор:

— Послушайте, вы забыли об одном. Что за дьявол включил эту штуковину?

Уогрейв прошептал:

— Да, думаю, нам долженствует навести на сей счет справки.

Он направился обратно в гостиную. Остальные последовали за ним.

Роджерс только что вошел со стаканом брзнди. Мисс Брент склонилась над стонущей миссис Роджерс.

Роджерс ловко проскользнул между женщинами.

— Позвольте мне, мадам, поговорить с ней. Этел… Этел… все в порядке… ты слышишь? Возьми себя в руки.

Миссис Роджерс быстро ловила воздух ртом. Ее глаза, вытаращенные, испуганные глаза, обегали и обегали круг лиц. Роджерс настойчиво повторил:

— Возьми себя в руки, Этел.

Доктор Армстронг успокаивающе обратился к ней:

— Теперь с вами все будет в порядке, миссис Роджерс. Просто отвратительное потрясение.

Она спросила:

— Я упала в обморок, сэр?

— Да.

— Это из-за голоса… из-за того ужасного голоса… он словно выносил приговор…

Ее лицо вновь позеленело, веки опять затрепетали.

Доктор Армстронг резко спросил:

— Где брэнди?

Роджерс поставил стакан на маленький столик. Кто-то передал его, доктору, и тот склонился над с трудом ловящей воздух ртом женщиной.

— Выпейте это, миссис Роджерс.

Она выпила, чуточку подавилась. Но спиртное пошло ей на пользу. Краска вернулась на ее лицо, и она сказала:

— Теперь я в полном порядке. Просто… просто шок.

Роджерс быстро заговорил:

— Ну, конечно. Я сам был потрясен. Даже поднос выронил. Безнравственная ложь, вот что это было! Хотел бы я знать…

Его прервали. То был всего лишь кашель, сухой тихий кашель, но он заставил его замолчать, словно крик во весь голос. Он уставился на господина судью Уогрейва, и тот кашлянул снова, а потом спросил:

— Кто поставил пластинку на граммофон? Вы, Роджерс?

Роджерс воскликнул:

— Я не знал, что на ней было. Перед Богом клянусь, не знал, сэр. Я бы никогда ее не поставил, если бы знал.

Судья тихо заметил:

— Вероятно, вы говорите правду. Но, думаю, вам лучше все объяснить, Роджерс.

Дворецкий протер лицо носовым платком и пылко заявил:

— Я только повиновался приказам, сэр, вот и все.

— Чьим приказам?

— Мистера Оуэна.

Господин судья Уогрейв сказал:

— Давайте все выясним. Какими точно… были приказы мистера Оуэна?

Роджерс ответил:

— Я должен был поставить пластинку на граммофон. Найти ее в шкафу, и моя жена обязана была завести граммофон, когда я вошел в гостиную с кофейным подносом.

Судья прошептал:

— Замечательная история.