— «Последний из могикан», — говорю. Про индейцев… У них у любого топорик… томагавк. Представляешь, за двадцать шагов веревку раз — и нету! А ты говоришь… — Венка поднял топор и, поискав глазами, куда бы метнуть, увидел за порослью Наступающих на барак березок выкрашенную охрой дверь. — Пошли, покажу…

Оказалось, до делянки рукой подать: километра два, не больше.

Лесничий, крепкий средних лет мужчина с обветренным лицом и в выцветшем до крайности пиджаке, как человек, которому приходится помногу ходить, шел не спеша, некрупными шажками. Его неторопливость раздражала военрука, привыкшего к быстрой энергичной ходьбе. Да и ребята, идущие вслед, чуть не наступали им на пятки.

— Достанется тебе с ними, — посочувствовал лесничий. — Что, там, в райцентре, повзрослее не могли насобирать на такое дело?

Военрук не ответил, ослепленный обидой за свой взвод, самый молодой в полку. Странно, но такими же словами, тогда, на переправе, полковой комиссар отчитывал комбата: «Что, капитан, повзрослее не мог ребят подыскать?» А комбат вовсе и не собирался оставлять взвод для удержания моста, пока отходит полк. Он приказал залечь на другом берегу в кустарнике и не выдавать себя ни при каких обстоятельствах. Просто ждать и ждать, когда подойдут основные силы немцев. А уж вот тогда…

И он, лейтенант Серега Хебнев со своими юнцами, закусив, чтобы не заорать, рукоятку нагана, смотрел, как два других взвода их роты отбиваются из последних силенок.

Когда все было кончено, одна группа немцев с ранеными ушла, вторая на мотоциклах переправилась через мост. Проехали немного, вернулись… И буквально в полусотне шагов от затаившегося взвода, на песчаном бережку сбросали в кучку оружие, разделись и, обнаглев до того, что даже не выставив охранение, бросились в воду.

Лейтенант проверил, надежно ли закреплен диск на ручном пулемете, подал сигнал. Молча вышли из-за укрытия, бросили по гранате в фыркающих от удовольствия купальщиков, и за минуту уложили всех. Только один, должно, обезумевший, с распоротым осколком брюхом, в беспамятстве вырвался на берег и, расстреливаемый в упор, наткнулся на кучу с оружием. Нащупал гранату, заученным приемом выдернул кольцо и уже, наверное, не живой, швырнул перед собой.

Когда осела пыль, было не узнать в разметанных телах двоих веселых пареньков, которые на привалах хвалились, что с Оки.

Вечером, отправив на дно реки танк и два грузовика с солдатами, взвод на трофейных мотоциклах помчался вдогонку за полком.

Все это военрук вспомнил за короткий миг. И зримо представил. И вновь пережил. Ведь тогда и его зло ужалил осколочек проклятой немецкой гранаты…

— Те, которые повзрослее, знаете где? — он нервно махнул рукой. — Тама! В окопах! Танки поджигают… с винтовками! Танки, понятно? А отдельные штатские в это время подберезовики собирают…

Лесничий промолчал, только вдруг побледнев, глянул с укором и прибавил шаг. Военрук понял, что переборщил, смутился. В это время в просветах между деревьями забелела одна поленница, другая, и он, чтобы стушевать неловкость, спросил:

— Наши… дровишки?

Лесничий молча свернул на поляну, за которой широким клином врезалась в березняк делянка. Она была обезображена разновысокими, уже прихваченными гнилью пеньками и хаотичной порослью молодняка. И только золоченые солнцем поленницы неуверенно утверждали, что лес здесь когда-то рос не напрасно.

— А вон и транспорт! — Лесничий показал в сторону развесистой березы, под которой стояли крестьянские телеги.

— Лошади когда будут? — поинтересовался военрук. — Надо, чтоб показали как запрягать. Ребята вряд ли знают эту науку…

— Запрягать, говоришь? — Лесничий глянул на все еще стоявших в строю мальчишек, посоветовал вполголоса: — Пусть побегают…

— Инструмент сложить под березой! Без надобности не брать! — скомандовал военрук. — Разойдись!

— Видать, тебе не все сказали, — отведя военрука в сторону, продолжал лесничий. — Нема в колхозе лошадей. Вывелись… Нонешней весной у Левушкина на быках и коровенках пахали. А теперь он и этих не даст! Решил стадо возродить. Грызется со всеми! Может, так и надо… Так что самим придется… впрягаться…

Древний старичок, сидевший на завалинке крайнего дома, словоохотливо пояснил:

— Ежели вам, гражданин хороший, наш председатель нужон, чуток поспешайте, застанете дома… Недавно проезжал тут Дементий Захарыч на своем транспорте… на обед, значит…

«Ишь, разъездился!» — с неприязнью подумал военрук и сердито зашагал по пустынной, словно вымершей улице.

Перед веселым крылечком справного дома был приставлен к палисаднику облезлый велосипед. Военрук, устыдившись своих подозрений, улыбнулся. В избу решил не заходить, присел на лавочку возле ворот.

Из подворотни, в умилении виляя хвостом, выполз на брюхе щенок. Перевернулся на спину, в ожидании ласки пустил вверх фонтанчик. Военрук не удержался, потрепал щенка за уши.

Вскоре раздались шаги и на крыльцо вышел, судя по всему, председатель. На нем были серые от застарелой пыли сапоги, галифе, клетчатая поверх галифе рубаха, плоская, как блин, кепчонка.

— Здравствуйте, Дементий Захарыч!

— Здорово… — сухо буркнул председатель.

— Я к вам по делу…

— Почему не в сельсовете ожидаете?