Белобрысый скрылся и тут же вернулся, протягивая топор.

— Дай попробую разик…

— Подожди, отведу душу…

— За что ты его так, а? Скажи, Венка…

— Он знает за что, псина лопоухая! Ы-ы-ах!

Маркин вздрогнул. «Вот злючий!» — подумал. Приподнялся — и увидел в просвете между кустами дверь, выкрашенную половой краской. На двери углем нарисована фигурка толстого человечка в широченных штанах, с круглой головой, в куцей фуражке.

— Дай попробую…

— Погоди… Ы-ы-ах!

Топор носиком впился в то место, где была нарисована голова. Искоркой выстрельнулась золотистая щепочка.

— Ы-ы-ах!

Завершающий рейс выполнили, как на параде, колонной. Радовались: вот, наконец, та минута, когда лежи себе на травке и не вздрагивай от ненавистной команды «Запря-а-гайсь!»

Мурзилка ликовал: завтра — домой! Мать, поохай над его худобой, оттяпает ножницами выгоревшие космы, оберет вшей, затопит баню и обязательно напоит брусничной водой.

Соорудили из отборных поленьев куб. Как свидетельство своего пребывания здесь. А потом решили: костер в честь окончания работ разжечь именно из них. Не грех разок пожертвовать настоящие дрова вместо трухлявого валежника, за которым военрук посылал отлынивающих от физзарядки. Вот будет иллюминация!

До ужина оставалось время, и военрук приказал собрать вещи, чтобы ночью не пороть горячку.

Подошел Маркин, в свежей рубахе-косоворотке и на удивление чисто выбрит.

— Закончили, товарищ командир, — подытожил негромко, — отмаялись… Завтра жди других — заводу остановиться не позволят. В прошлом году так же — до самых снегов. И так же, как нонче, — одни пацаны, будто мужики перевелись вовсе… — Он перешел на шепот, опасливо оглянулся; потом вдруг заторопился: — Надо бы сенцо вынести из помещения: пообветрит — снова в дело. Это я прошлым летом заготовил. Козочка у нас была… Звонкая такая, как колокольчик! И молоко давала. Мы с ней горя не знали! Да недоглядели… Вон на той лужайке… Ножичком — чик… Поля уж больно убивалась. У нас ведь — никого! Сынок был, убили под Москвой… — Вопрошающе поднял глаза, как бы ища защиты. — На узловой станции я служил. Сход у нас случился… Три вагона воинского! Представляете? Специалисты заключили: лопнула рельса. Иначе бы вышка мне! Да-а… Вы уж распорядитесь, товарищ командир!

Военрук понимающе кивнул.

Маркин в нерешительности переступил с ноги на ногу, потом словно кидаясь в омут, выпалил.

— Не судите меня, товарищ командир!

— За что судить вас? — военрук удивленно вскинул брови.

— Как?! — оживился Маркин. — Неужто не жаловались?

Шаркая галошами, пересек поляну. Отыскал Венку, отвел в сторонку. Радуясь возможному концу своих мучений, скомкал фуражку.

— Прости, сынок…

В сумерках пришел поезд. Пантелей Петрович отцепил платформы, и, вытирая ветошью руки, направился к военруку. Всякий раз, покуда помощник — вечно перепачканный маслом паренек из ремесленного — загружает в тендер дрова, он заводил разговор о войне. Ему хотелось получить от очевидца, узнавшего, видать, почем фунт лиха, внятный ответ на мучившие вопросы.

Сам он отлично помнил, как в его время батальоны разбегались при появлении деникинского танка. Теперь и земля та же, и окоп нисколько не надежней, но ведь дубасят русские солдаты немецкие танки! Однако попробуй, поцелься в танк из какого-то там ружьишки, когда танк палит из пушки! И подпусти его, а то и вовсе дай пройти над своей хрупкой, как яичная скорлупа, крепостью, а потом, как на учениях, брось бутылку с горючей смесью под башню.

Не мог он этого осознать — не укладывалось в голове. И только наглядевшись на мальчишек и на их работу, которая впору мужикам, он решил, что пришло на смену совсем иначе скроенное поколение. Сегодня этим мальчишкам работа вместо игры. Мальчишеские игры, известное дело, всегда венчаются самой славной игрой — в войну. Поэтому и телеги им, верно, видятся не иначе как орудиями, а дрова — снарядами. И тянут они, стиснув от натуги зубы, эти орудия будто бы на передовую, где ведут смертельный бой их товарищи.

Но это сегодня. А завтра? Когда подрастут… Когда, заслоняя небо, попрут танки. Как поведет себя нонешный мальчишка?..

Пантелей Петрович даже остановился, испугавшись невеселой картины, нарисованной собственным воображением. «Дети, совсем дети, — подумал, — и не дай им бог такой судьбы!»

Достал из кармана спецовки пачку писем. Выбрал с надписью: «С. И. Хебневу». Вспомнил строгую девушку из горкома комсомола, которая вручила ему письмо. Вздохнул.

— В две шеренги… стано-вись! — скомандовал военрук, как только поезд, отдуваясь паром, отошел от полустанка.

Мурзилка затолкал в сумку оставшиеся вещи и — бегом в строй. «К чему бы это?» — подумал он о нарушении военруком установленной им же самим традиции. Все и так, без построения, знали, что от них требуется, раз поставили платформы.

Военрук мрачно маячил перед строем.

— Ребята! — заговорил он, подождав тишины. — Мы с вами славно потрудились. Задание выполнили. Всего-то осталось загрузить три платформы! Поработали на совесть. Выделить кого-то — значит обидеть других. Загрузим последние, и — домой…

— Ур-ра-а! Ур-ра-а!

— Но вот какое дело, ребята, — незнакомо строго продолжал военрук, — нас просят поработать, еще… В городе нет свободных рук. Начальные классы на прополке, кто постарше, мобилизованы на работы в цехах. Я вас прошу, поработаем… немного, скажем… — военрук сосредоточился, — скажем, пять небольших денечков…

В строю заулыбались.

— Сергею Ивановичу за самую красивую пятерку — пять порций овса! — выкрикнул кто-то.

Мурзилка, ошарашенный крутой переменой событий, был в смятении. Не успела прижиться радость, а уж заслонил ее напрочь двухшеренговый строй. Каждый в том строю уж не Мурзилка и не Венка, а боевая единица. Об этом не раз вел разговор военрук. Домой не сбежишь… Это с какими же глазами ходить потом по Первомайской? Капельку бы отдохнуть! Пока загружаются платформы… Он так устал! И так болят руки! Никто в темноте и не заметит… Он только чуточку отдохнет…