Он гладил шкурку и ласкал. Он прикладывался к ней небритой щекой и изумлялся ее доброй прохладой. Он забавлялся шкуркой так же, как ребенок забавляется полюбившейся ему игрушкой, а сам все прислушивался к себе и своему сердцу. И трепетал от нетерпения. И стонал от обволакивающей все тело слабости. И уж видел себя на барахолке в новой стоговой шапке из черного каракуля, в такой же, какую дед подарил ему на свадьбу, в которой он снялся на память и которую Фрося от нужды променяла на что-то, чтобы самой поесть и накормить дочь.

Взглянул на стеллажи. «Господи, сколько их, мешков-то! Сто лет не хватятся…»

— Баталь-он, для встречи с фронта… — скомандовал сам себе Прошка, сел на куль и… тихо заплакал, шапкой размазывая по лицу незнакомые, словно чужие, слезы.

В обеденный перерыв Трезвов, председатель профкома комбината «Рембыт», приколол в коридоре объявление.

Рабочие ремонтного цеха только что вернулись из столовой. Среди них был и Остроухов. Ковыряя в зубах спичкой, он бездумно пробежал глазами по объявлению. Спросил:

— О чем разговор будет? Слышь, Трезвов?

— Известно о чем:

Это продекламировал Сашка Золотарев. Этого рыжеватого восемнадцатилетнего парня звали «Стихоплетом». В дело и без дела он разговаривал в рифму.

— Придержи язык. Стихоплет! — одернул Сашку Трезвов. — Сегодня на самом деле серьезный вопрос. У Туркина недостача выявлена…

— Как — недостача!? — насторожился Остроухов. — Чего ты мелешь? Десять лет складом заведовал, и никаких недоразумений… Вполне положительный специалист. А тут — недостача! Может, навет, или начальству не угодил?

— Сам сознался. Пришел к Захару Яковлевичу и сознался… Не хватает, говорит. И все. А главбух по горячему следу — комиссию, акт и все прочее…

— И много хапнул? — спросил кто-то.

— Приходи на собрание — узнаешь…

«Надо же — сам пришел! Ну не дурак ли?» — думал про себя Остроухов и возмущался. Работа ему не в радость. Все из рук валится. Крутил, вертел ботинки с протертыми до стелек подошвами — тошно стало. Никак не сообразит, с чего в таком случае начинать надо. Шваркнул ботинки в ящик, взялся, чтобы не маяться без дела, перебирать инструмент. А на душе неспокойно. Насилу до конца смены досидел и — первым в красный уголок. Устроился на заднем ряду в уголке и притих — будто и нет его.

Туркин пришел на собрание последним. Комкая в руках шапку-ушанку, негромко поздоровался. Кто-то придвинул ему стул, и Туркин так и остался там, около двери. В комнате было душно, дверь решили не закрывать, и из коридора, как из погреба, стлался по полу и обволакивал ноги промозглый воздух. Но Туркин, казалось, не замечал этого и сидел смирно, уставившись в одну точку.

Посматривали на кладовщика с любопытством: шутка ли дело — растратчик. Пока выбирали президиум, пока члены президиума занимали места и распределяли между собой обязанности по ведению, собрание шумно переговаривалось. Наконец, когда Трезвов побренькал по порожнему графину шариковой ручкой, поутихли.

Слово дали Спиридонову, главному бухгалтеру, сухонькому старикашке в протертом на локтях пиджаке и громоздких, явно не к месту очках.

— Товарищи! — начал Спиридонов простуженно и для чего-то снял с руки и положил перед собой на бархатную скатерть часы. — Мне поручено довести до вашего сведения сообщение об исключительно неблаговидном проступке нашего старейшего, в общем-то, работника, заведующего материальным складом Туркина Семена Кузьмича. Проверкой установлено, что у вышеупомянутого, то есть у Туркина Эс Ка, недостает по балансу шкурок хромовых в количестве двенадцати штук на общую сумму…

В комнате зашумели. «Ничего себе!» — выкрикнул кто-то. Туркин отрешенно закрыл глаза, пригнулся, словно в ожидании удара, и машинально облизал сухие, обметанные лихорадкой губы.

— …не могу согласиться с теми, кто полагает, что можно ограничиться обсуждением… Хватит миндальничать… Материалы передать в органы… Чтобы другим неповадно было!.. — Спиридонов, глядя поверх очков, как близорукий, когда хочет увидеть подальше, погрозил пальцем президиуму: — Я подчеркиваю, Захар Яковлевич, — дело куда серьезнее, чем вы думаете!