– Когда ты хочешь бежать?

– Когда уточню обстановку.

– И я с тобой.

– Какой разговор!

Они забрались на свои верхние койки. Серж еще и еще раз обдумывал волнующий рассказ Андрея. В темноте сопели таджики, и слышался смех и щебет, излетающий из резиновых глоток.

Сидели в столовой, дожидаясь, когда появится кастрюля с месивом. Место Раджаба пустовало, и все теснились, оставляя на лавке незанятую пустоту. Серж почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Оглянулся. За его спиной стоял китаец Сен, тыкал красной рукоятью своей плетки. Испуганно, ожидая побоев, Серж встал, вышел из-за стола. Китаец молча повел его по тоннелю и остановился перед дверью, на которой виднелась полустертая надпись: «Стой! Предъяви пропуск!» Отворил дверь, впустил Сержа в помещение и удалился. Это не была обычная комната с шершавыми бетонированными станами и грубыми светильниками. Всю стену занимали экраны. Перед ними находился пульт с переключателями. Дубовые панели придавали комнате вид кабинета, посреди которого стоял старомодный письменный стол с хрустальными кубами чернильниц. В бронзовых подсвечниках виднелись остатки старинного воска. На стене, над столом, висела картина с видом на уютную провинциальную колоколенку, а под картиной сидел Вавила.

Серж ахнул, увидев его, и не только потому, что их встреча в подземелье казалась невероятной, но и потому, как изменился внешне Вавила. Это не был тучный, неряшливый представитель московской богемы, в обшарпанной, с оторванными пуговицами блузе, экземным лицом и нечесаным комком бороды и усов, всегда почему-то влажных, как у моржа, который вылез на сушу.

Теперь это был видный господин в костюме-тройке, с шелковым изысканным галстуком, благородный, подстриженный, с усами и бородой, в которых светился каждый ухоженный волосок. Упитанное лицо было гладким, с легким здоровым румянцем. Он чем-то напоминал английского премьер-министра начала прошлого века, и от него уже пахло не старым диваном, но вкусным мужским одеколоном.

– Ну, здравствуй, гений. – Вавила вышел из-за стола, обнял Сержа, и тот почувствовал его рыхлую дышащую грудь и приятное щекотание шелкового галстука. – Выглядишь ты, прямо скажем, неважно. Уж ты прости, что я сыграл с тобой эту недобрую шутку. Но у меня, поверь, не было другого выхода.

– Так это ты организовал на меня нападение? Зачем?

– Там, в клубе «А12», я сделал тебе предложение. Рассказал о проекте, под который дают колоссальные деньги. О замысле, который способен осуществить только ты. Но ты не обратил внимание, отмахнулся. Для меня же этот проект – главный шанс жизни. Может быть, главное дело, ради которого я появился на свет. Я не мог рисковать, не мог полагаться на твои капризы. И я решил прибегнуть к насилию.

Серж был потрясен. Среда, которая его окружала, не предполагала подобного вероломства. Необязательность приятелей, измены легкомысленных женщин, обманы деловых партнеров – все это огорчало, мешало, но не меняло суть суматошной, торопливой и в целом увлекательной жизни, в которой он чувствовал себя независимым и свободным. И вдруг обнаружилось зверство, чудовищное насилие, ломавшее все представления о дружбе, добре, законе. Зверство, побудительные мотивы которого казались неубедительными и ничтожными, таили в своей глубине изуродованную картину мира. Казалось, Вавила, с его респектабельной внешностью, холеными усами, сытым румянцем, существовал в другой реальности, неведомой Сержу, откуда веяло смертельной опасностью. Чувствуя эту опасность, боясь ошибиться в выборе слов, выражении глаз, Серж прятал от Вавилы свой страх, свое изумление, свою к нему ненависть.

– Я не дал тебе позавтракать, – произнес Вавила. – Да и завтраки у вас, кажется, не больно сытные. – Он обернулся к дверям и щелкнул в воздухе пальцами.

На этот тихий щелчок появился служитель, неся поднос, на котором дымилась чашка кофе, виднелись бутерброды с икрой, красной и белой рыбой, ломтями копченого мяса, стояли бутылка французского коньяка и стаканы.

– Угощайся. Пью за твое здоровье, гений. – Вавила налил коньяк в стаканы, поднял один и чокнулся с тем, что оставался на подносе. – Еще раз, прости меня, гений.

Серж с наслаждением пил душистый кофе, ел вкусные бутерброды, сладко пьянел от выпитого коньяка, продолжая чутко следить за Вавилой, ожидая от него внезапного смертоносного выпада.

– Но почему именно я? Мог бы выбрать кого-нибудь другого. Много блистательных режиссеров, стилистов, художников, создающих перформансы европейского уровня, – произнес Серж, стараясь казаться небрежным.

– Мне известны все, но тебе нет равных. Ты знаешь, я очень разборчив. Сам многое умею. Участвовал в создании павильона России на Всемирной выставке в Шанхае. Режиссировал открытие и закрытие Олимпиады. Мне принадлежит создание образа ночного клуба «Дягилев». Но мне до тебя далеко. Ты гений. Я не завидую тебе. Ты не Моцарт, а я не Сальери. Я восхищаюсь тобой. Все твои проекты, все телешоу, все мистерии, в которые ты превращаешь ординарные Дни города, все Праздники на воде я изучаю, как классику. Проект, о котором я веду речь, под силу только тебе. И я готов на все, чтобы заставить тебя его выполнить.

В холодных, как синее стекло, глазах Вавилы была спокойная непреклонность. И Серж вспомнил голые плечи Раджаба, торчащие среди окровавленных собачьих туш, его плачущее лицо, когда оно удалялось в сумрак тоннеля, и ободранная собачья лапа в голубых сухожилиях с остатками меха на когтистой стопе болталась, свисая из клетки.

– Но ведь ты совершил уголовное преступление. За похищение людей полагается тюрьма.

– Не говори глупости, Серж. Человек, который задумал проект и инвестирует в него грандиозные деньги, не подвластен закону. Он сам закон.

– Керим Вагипов?

– Да.

И сразу возникло миниатюрное, в блестящем трико существо, перелетающее по воздуху на коньках. В каждом легком прыжке таилась чудовищная сила, способность преодолевать громадные расстояния, переносить колоссальные тяжести. Существо было сконструировано по законам иных миров, в его основе лежали принципы неземной жизни. Оно дышало атмосферой ядовитых планет. Его органы были отлиты из неизвестных металлов. Оно не ведало жалости, сострадания, благородства, ибо принадлежало к реальности, асимметричной по отношению к той, в которой существовал Серж.