«Но я же из-за нее попал в немилость, — рассуждал генерал Клин, — и в большую немилость, а это стоит хоть маленького участия и симпатии с ее стороны!»

Так говорил он себе не раз, но шансы его оставались теми же. Это доказывает, что генералу не хватало философии или он был лишен прозорливости, если мог ожидать, что Адина вспомнит о друге, попавшем в немилость хотя бы и по ее вине!

Первым делом Адины было — навестить дам, пораженных, как и она, приговором государя.

Визит к Собакиной был недолог: она постаралась поехать к ней так, чтобы не застать ее дома и прокляла тот несчастный случай, что дама эта, несмотря на час своих визитов, оказалась у себя.

Две-три слезы в платок, украшенный кружевом, несколько проклятий Раисе, несколько глубоких критических замечаний, полных снисхождений к приговору, немного слов христианского утешения — и княгиня Адина, поднявшись и быстрым движением маленькой ножки откинув шлейф своего черного платья, раскланялась с Собакиной и поспешила удалиться.

Когда за нею захлопнулась дверца кареты, она вытерла губы платком.

— Господи, как я не люблю плачущих! — сказала она с гримаской.

Зато визитом к графине Грецки Адина осталась очень довольна. Графиня не плакала, (это что-нибудь да значило!) и не позволяла нападать на Раису, чем возбудила удивление княгини.

— Как, милая графиня, вы защищаете эту девушку? — удивилась она.

— Мне нечего защищать ее, — спокойно ответила графиня, — она исполнила свой долг!

— Свой долг, заставив сослать моего брата, этого бедного медвежонка Собакина и наконец вашего племянника? Разве это был ее долг?

— Ее долг состоял в том, чтобы протестовать против незаслуженного оскорбления, а такого результата она сама не ожидала!

— Это еще не доказано! — заметила княгиня.

— Для меня это доказано, — ответила графиня с достоинством, но не возвышая голоса, что совершенно вывела из себя Адину.

— Все зависит от взгляда, — сказала она небрежно. — Мне кажется, если бы это случилось со мной, я думала бы только о том, как скрыться от взоров…

— Когда сердце чисто, — заметила графиня, — и когда чувствуешь себя невинной, тогда более страшишься несправедливости, чем скандала!

Адина приняла это на свой счет: графине слишком хорошо были известны ее маленькие интрижки, и необдуманно было бы вступать с ней в борьбу.

Молодая женщина, заметив, что уже поздно, встала и, поправив на плечах складки своей кружевной накидки, сказала:

— Надеюсь, вы будете принимать эту милую молодую особу?

— Никогда! — возразила графиня. — Хотя косвенно и невольно, но она была причиной несчастия для нашего дома! Я ее уважаю и глубоко сожалею, так как она будет несчастна, но между мною и ею нет ничего общего!

— А! — произнесла княгиня. — А я думала… В таком случае, до свидания, милая графиня!

Это было сказано таким тоном, что ясно указывало, что если бы графиня принимала Раису, то была бы лишена посещений Адины. Но пожилая дама нисколько не опечалилась этим.

— Прощайте! — сказала она посетительнице, провожая ее до передней.

Адина, возвращаясь к себе, придумывала самую изысканную месть всему семейству Грецки, но узнав, что в ее отсутствие внезапно заболела ее любимая левретка, занялась ее лечением, забыв обо всем остальном.

Поров тихо заснул под заботливым уходом своей дочери…

Раиса еще с детства переняла у отца познания об элементарном лечении некоторых болезней.

Отец с радостью передавал дочери свои познания, думая, что это никогда не будет лишним в ее жизни и даст ей возможность в будущем ухаживать за своими больными или под наблюдением доктора или же самостоятельно, если бы доктор отсутствовал.

Старый сослуживец и друг Порова, ежедневно навещая его, меняя рецепты, озабоченно качал головой, целовал руку Раисы, которую знал от рождения ее, и уходил опечаленный.

— Не нужно ли созвать консилиум? — спросила его однажды Раиса.

Старый доктор покачал головой.

— К чему? Жизнь покидает его!

Действительно, жизнь Порова угасала… Он таял медленно, без страданий. Он потерял память, ничего не просил и ни на что не жаловался… Едва возвращалось к нему сознание, он смотрел на свою дочь с выражением нежной озабоченности и скорби.

Раиса в такие минуты тотчас же с улыбкой приближалась к нему, как в прежнее время. Сидя у его постели и ласково улыбаясь, она говорила ему о веселых вещах, о весне, надвигающемся лете и их будущих прогулках.

Отец, слушая ее, однажды сказал, указывая на ее черное платье.

— Ты будешь еще долго носить траур, а это тяжело в твои годы… Не носи траура по мне: мне это будет больно!

Тщетно молодая женщина силилась отогнать от отца грустные мысли: он понимал, что конец его близок…