Мавра молчала, обдумывая нападение.

— Что же говорят? — нетерпеливо спросила опять вдова. — Если ты начала, так и кончай!

— Говорят, смерть барина загадочна и могла принести пользу только тебе одной.

— Смерть барина мне?! — громко вскрикнула Елена, поднимаясь. — Негодяйка! — и не сдержавшись, она дала Мавре пощечину.

Та не тронулась с места, только закрыла рукавом щеку.

— Мне, которая всегда его любила несмотря ни на что! Мне, которая все ему простила и оплакивает каждый день!.. Мне, которая вечно будет носить траур по человеку, который меня не любил?!..

Дрожа от возмущения, Марсова стояла перед Маврой, меча искры из глаз.

— Я не знаю, почему ты изволила рассердиться, — тихо промолвила Мавра. — Я тебя по доброте предупредила, а ты со мной обращаешься так, как будто я тебе сделала что худое.

Елена в изнеможении опустилась на скамейку: ей было стыдно за свою вспышку, и она сказала:

— Говорят!.. А кто же, как не вы распускаете грязные сплетни?! Если бы кто другой говорил, разве ты не могла меня защитить?.. Ты и твой муж — глава этих людей! Вы здесь более господа, чем я сама, и вы могли бы заставить замолчать всех, пристыдив их! Но вы оба меня ненавидите, и вы радуетесь, что меня оскорбляют!

— Извини, барыня! Мы желаем тебе добра, мы покорные тебе слуги! Хотя покойный барин и освободил Мороза, но мы знаем, что созданы для того, чтобы служить тебе!

Хитрая крестьянка с намерением упомянула о независимости мужа: она знала, что он спокойно мог уехать, оставив вдову среди запутанных дел.

Марсова неоднократно просила мужа сменить управляющего, но он не сделал этого, сейчас же она понимала, что не в состоянии нести эту тяжесть сама, к тому же сопряженную с ответственностью перед опекуном сына. Она чувствовала, что почва колеблется под ее ногами, и не могла ничем помочь.

— Я знаю, что вы не злы, — постаралась с усилием сказать Елена, — но зачем ты мне все это говоришь? Разве я и без того не была несчастна?

— Я тебе это рассказала потому, что если у тебя есть какое-нибудь доказательство, хоть какой-нибудь клочок бумаги, могущий объяснить смерть барина, ты бы доверила ее нам, а мы бы показали ее всем!

Елена вспомнила о бумажке, уничтоженной ею, и ей казалось, что пропасть еще сильнее разверзается перед нею.

— У меня ничего нет.

— Ты однако сама знаешь, что барин умер не своей смертью!

— Может быть! Я ничего не знаю.

— Но тогда, — сказала Мавра с заблестевшими глазами, при мысля о мести, (Марсова сидела, опустив голову), — почему ты не обратилась к суду? Надо было произвести следствие!

Елена, взглянув на крестьянку, встретила взор, полный сочувствия и даже как бы дружбы.

— Правда, — прошептала она, — надо было произвести следствие: узнали бы, что мой муж убил себя из-за польки.

— А! — неосторожно выдала себя Мавра. — Ты думаешь, что он убился из-за этой польки?

Это восклицание выдало ее радость, ощущаемую при этом признании.

— А ты? — спросила Марсова, глядя на нее в упор. — Ты сама что думала?

— А я, — нагло ответила крестьянка, — я думаю, что ему что-нибудь подмешали в кушанье, чтобы покончить… Это часто случается: есть много ревнивых женщин, прибегающих к колдовству, чтобы возвратить к себе мужа, и иногда дело принимает худой оборот.

— Это хорошо для тех, кто верит в колдовство, — презрительно проговорила Марсова. — Итак, ты меня обвиняешь?

— Я? Сохрани меня Господь! Полька ведь тоже могла дать любовный напиток!

— Ей не надо было его удерживать, — с горечью прошептала вдова.

— Ты видишь, барыня, что очень худо поступила, не приказав произвести следствия!

— И ты говоришь мне об этом только спустя шесть месяцев? Почему ты мне не сказала об этом раньше?

— Я ухожу, барыня! Тебе нечего передать мужу?

— Нечего! Мавра, — сказала Елена, — извини мою горячность: я не права, но ты нанесла мне такой ужасный удар!

— Это ничего, барыня, не стоит об этом и говорить!

Крестьянка поцеловала руку Марсовой с нежной подчиненностью, в которой проглядывала и незаконная свояченица и жена управляющего-мужика, а затем тихо вышла.

Елена долго следила за ней глазами, пока та не скрылась из вида.

— Вот мой злой гений! — прошептала она сама себе. — Эта женщина меня погубит…

Уже давно прошел слух, что Марсова, устав терпеть неверности мужа, тратившего деньги без счета на других женщин, и желая сама ими пользоваться до совершеннолетия сына, отравила своего мужа. Слух этот дошел и до Петербурга, и графиня Грецки, чуть не первая узнав это, только пожала плечами. Она слишком хорошо знала свою племянницу, чтобы поверить в такую нелепость, и даже написала ей, приглашая приехать погостить в столицу, полагая, что пребывание в ее доме заставит смолкнуть даже самые злые языки.