Шрифт:
Къ Каменк принадлежали семнадцать тысячъ десятинъ земли, унаслдованной ея владлицей, благодаря дяд, свтлйшему Потемкину, то есть чуть не половина Чигиринскаго узда, и Екатерина Николаевна заране ршала почти вс уздные выборы, говоря одному — ты, батюшка, будешь предводителемъ, другому — теб быть исправникомъ, или судьей.
Въ семейные праздники въ Каменку съзжались, кром другихъ сосдей, Лопухиныхъ, Орловыхъ, родные хозяевъ, изъ Кіева Александръ и Николай Раевскіе, Поджіо и др. А теперь здсь былъ и недавно женатый на сестр Раевскихъ, служившій въ Кишинев, генералъ Михаилъ Ордовъ, съ своимъ адьютантомъ, Охотниковымъ, генералъ князь Сергй Григорьевичъ Волконскій и московскій гость, также бывшій семеновецъ, капитанъ Иванъ Дмитріевичъ Якушкинъ.
Мишель съ товарищемъ подъхали къ началу молебна. Вс гости были въ сбор, отслушали исполненное пвчими многолтіе, поздравили именинницу и, въ ожиданіи пирога, размстались вкругъ хозяйки въ гостинной и частью въ зал. Слуги разносили чай. Степенный и важный дворецкій, Левъ Самойлычъ, съ порога поглядывалъ, все-ли въ порядк въ зал и въ столовой.
Прерванный молебномъ, разговоръ оживленно продолжался. Мишель разсянно прислушивался къ толкамъ лицъ, которымъ передъ тмъ былъ представленъ. Съ нимъ заговорилъ младшій Раевскій. Но онъ и его едва слушалъ, оглядываясь и ища кого-то счастливыми, смущенными глазами.
Французскій говоръ здсь преобладалъ, какъ и во всемъ тогдашнемъ обществ. До слуха Мишеля долетали слова:- «кортесы ршили» — «Меттернихъ опять» — «силы якобинцевъ» — «Аракчеевъ» — «карбонары»…. Кто-то передавалъ подробности о недавнемъ, неудачномъ, хотя столько пророчившемъ, вторженіи въ Турцію изъ Кишинева грека-патріота, русскаго флигель-адьютанта, князя Ипсиланти.
— Это сильно озадачило, смшало нашъ кабинетъ, — произнесъ въ гостинной молодой женскій голосъ: добрая попытка не умретъ….
— Да, но бдная родина Гомера и емистокла! возразилъ другой голосъ, и въ немъ Мишель узналъ своего ротнаго:- ждите…. нескоро вернется законное наслдіе четырехвковой жертв турецкихъ кинжаловъ и цпей….
— Австрійцы вторглись въ Неаполь и мы же, имъ въ помощь, стянули войско къ границ, - толковали въ зал.
— И все Меттернихъ, Аракчеевъ.
— Но у насъ Сперанскій, Мордвиновъ….
— Придетъ пора!
— Два года назадъ, Зандъ расправился съ предателемъ Коцебу….
— А вы знаете новую сатиру Пушкина на Аракчеева? — спросилъ кто-то Раевскаго, въ двухъ шагахъ отъ Мишеля.
— Какъ не знать!.. «Достоинъ лавровъ Герострата?» — отозвался тотъ.
— Нтъ, а эти:
«Безъ ума, безъ чувствъ, безъ чести, „Кто-жъ онъ, преданный безъ лести?“— «Просто фрунтовой солдатъ!»… еще бы! — да гд же онъ самъ? ужли еще спитъ? — произнесъ Раевскій и, обратясь къ Мишелю, сказалъ: вы желали съ нимъ познакомиться…. хотите на верхъ?
— Постой, постой, — крикнулъ Раевскому младшій Давыдовъ, держа листокъ бумаги: Омелько пошелъ будить Пушкина, а онъ ему сказалъ и записалъ въ постели вотъ этотъ экспромтъ….
Давыдовъ прочелъ стихи: «Мальчикъ, солнце встртить должно».
— Мило! прелесть! — раздалось со всхъ сторонъ. Мишель пошелъ за Василіемъ Львовичемъ. Поднявшись изъ сней, по внутренней, круглой, полутемной лстниц, Мишель и его провожатый остановились вверху, у небольшой двери. Мишель почему-то предполагалъ увидть Пушкина не иначе, какъ демонически-растрепаннаго, въ странномъ и фантастическомъ наряд, въ красной феск и въ пестромъ, цыганскомъ плащ. Раевскій постучалъ въ дверь.
— Entrez! — раздался за порогомъ негромкій, пріятный голосъ.
Къ удивленію Мишеля, Пушкинъ оказался въ щегольски сшитомъ, черномъ сюртук и въ блыхъ воротничкахъ. Его непокорные, вьющіяся кудри были тщательно причесаны. Онъ сидлъ у стола. Свтлая, уютная комната, окнами въ садъ, на Тясминъ и зарчные холмы, была чисто прибрана. Ни безпорядка, ни сора, ни слдовъ воспваемаго похмлья.
— Бессарабскій…. онъ же и бсъ-арабскій! сказалъ съ улыбкой Раевскій, представляя Мишелю пріятеля.
— Что, пора?… разв пора? — торопливо спросилъ Пушкинъ, въ попыхахъ подбирая на стол клочки исписанныхъ бумагъ, комкая ихъ и пряча въ карманы и столъ.
Мишель съ трепетомъ вглядывался въ эти клочки, въ этотъ столъ и въ знакомыя по наслышк, выразительныя черты любимаго, дорогаго писателя.
— Пирогъ простынетъ, — съ укоромъ сказалъ Раевскій.
— Ну, вотъ! — поморщился Пушкинъ, оглядываясь на дверь: душенька, какъ бы безъ меня?
— Безъ тебя! да что ты? разв забылъ:
«Тебя, Раевскихъ и Орлова „И память Каменки любя….“— Оставь, голубушка! ужъ лучше и впрямь о пирог, уныло отвтилъ Пушкинъ, посматривая, все-ли спряталъ со стола.