И вот, как-то раз над Женей Савичевым посмеялся его отец, суровый человек и патриот в истинном смысле.

— Как же это, Женечка, у вас выходит так, что японцы побеждают русских? Как будто это не того… не патриотично.

— Что же, папочка, сделаешь? Этих слободских больше, и они такие отчаянные, — отвечал опечаленный и переконфуженный Женя.

— Что ж, что больше, а вы старайтесь победить.

— Не можем, папочка.

И вот, после некоторых размышлений, Савичев решил сманить к себе сластями да деньгами некоторых из слободских ребят, особенно тех, которые не так-то уж крепко были связаны узами дружбы с основным ядром японцев.

И верзила Мартемьянов вначале войны был в рядах японцев.

— Японцы — молодцы, я в жисть от них не уйду, — восклицал верзила и даже грозился. — Мы вас, господских сынков, порешим… Погодите!

Савичев дал Мартемьянову полтинник и коробку с папиросами, которую стянул с прокурорского стола. После этого Пырник передался в русский лагерь. Но и переход Мартемьянова не улучшил дел русского отряда на Рыжаковском пустыре: всё же мещанские дети побеждали господских. Так что потом уж только так, из патриотизма, стали считать, что русские войска с Рыжаковского пустыря побеждают слободских японцев.

Когда война на Дальнем Востоке кончилась, дети на Рыжаковском пустыре стали играть в революцию… Собственно, в нашем городе была небольшая революция, но в те годы слухом земля полнилась больше чем когда-нибудь. Слухи эти заражали детей, и на Рыжаковском пустыре начались игры в революцию. Принимали в ней участие и прокурорский сын Савичев, и сын капитана Снегирёв. Потом опять вся ватага играющих разбилась на две группы. Из среды господских детей под командой Савичева и Снегирёва образовалось два карательных отряда, которые и преследовали Рыжаковских и слободских крамольников. Роль крамольников и бунтовщиков исполняли мещанские дети, а руководителями их выступили оба семинариста Страннолюбские.

Наконец наступило время, когда прокурор запретил своему сыну играть с детьми кладбищенского священника, и после этого Женя Савичев принял на себя роль сыщика с именем Нат Пинкертон, а сын капитана, Лёша Снегирёв, сделался главным жандармом и присвоил себе фамилию начальника местного жандармского управления, ротмистра Кожемяки.

После революции дети стали играть в экспроприаторов, делали набеги на ближайшие фруктовые сады и даже на рыночных торговок. И опять Савичев и Снегирёв командовали карательными отрядами.

Наконец, придвинулась к нашему городу мрачная полоса смертных казней. Изловили на большой дороге у города настоящих экспроприаторов, быстро осудили их на военном суде и повесили. А за этими экспроприаторами изловили ещё каких-то людей, ограбивших купца Вахрамеева среди белого дня. И их изловили, быстро осудили и тоже повесили. Попались с бомбами какие-то барышни и студент или учитель в отставке, так и не определили в точности. И их тоже всех перевешали. Попались с какими-то книжками и с револьверами реалисты и гимназисты, и по городу долго ходили слухи, что и их всех перевешают. Но слухи эти не подтвердились, хотя гимназисты и реалисты до сих пор ещё томятся в тюрьме.

Повисли смертной угрозой над нашим городом казни живых людей, и дети на Рыжаковском пустыре стали играть в смертные казни.

Дети, — маленькие люди, будущие люди, — жили, подражая взрослым. Жадно прислушивались к стройным, красивым аккордам жизни и подражали красивому и стройному. Невольно внимали диссонансам жизни, и зарождающаяся гармония в их душах расстраивалась… И подражали дети взрослым, как подражает голосу человека эхо в горах и лесной поляне, на глади речной. Целые годы взрослые люди говорили и писали о том, как вешают живых людей. И вот они — маленькие, будущие люди, — надумали повесить своего товарища игр — кучерова сына, Кузьку Свищова. И повесили его на старой берёзе, на Рыжаковском пустыре, где когда-то, по своей воле, повесился купеческий сын Павел Рыжаков.

Эту игру выдумали прокурорский сын Женя и сын капитана Лёша. Вначале слишком часто и много в доме прокурора Савичева говорилось о смертных казнях. Приходят к прокурору друзья его, дамы и кавалеры, и за винтом или за ужином говорили о смертных казнях. Говорили и о других интересных вещах: об артистах, о скачках, об авиации, о том, кому дали новый орден и кого повысили в чине, а главное, — говорили о смертных казнях. Там, в суде и в тюрьме, творят смертные казни, а на журфиксах говорят о сотворённом и точно не знают, как заставить себя, чтобы не говорить о них, чтобы забыть о них. И больше других говорят прокурор Савичев и капитан Снегирёв. А иногда оба они в споре с теми, кому казни кажутся не достигающими цели, кричат:

— Всех… всех преступников надо перевешать!.. Надо очистить жизнь от плевелов!..

И слышалась в этом крике какая-то непонятная жажда крови и смерти.

И Женя подслушал, как однажды папа и капитан Снегирёв рассказывали гостям, никогда не видавшим смертных казней, о том, что они чувствовали, и как держали себя осуждённые студенты и барышня. А дня через два, когда Лёша и Женя сошлись на Рыжаковском пустыре, сын прокурора начал хвастаться тем, что он слышал:

— Повели их из тюрьмы ранним утром, привели на задний двор тюрьмы. А там уже и палач готов. Стоит у столбов с перекладинами и ждёт… Прочитали бумагу, какую и надо прочитать. Священник хотел исповедовать преступников, а они помотали головами да и посмеялись над священником… Потом набросили на них саваны чёрные-чёрные да и хвать верёвкой за горло. Повесили безбожников, поболтались они на виселице, а потом их в простые гробы да и в поле… На кладбище таких не хоронят…