Шрифт:
— Затмъ, Гаврюкъ, и сажаютъ, что нельзя. А кабы можно было на емъ сидть, такъ и не сажали бы.
— Ты сидлъ что-ль, ддушка?..
— Нту-ты. Зачмъ. Богъ миловалъ. Я просто въ полон былъ у нихъ… Полгода въ арык сидлъ! прихвастнулъ Блоусъ.
— А много ты, ддушка, походовъ длалъ?
— Много. Счетъ потерялъ. И на нмца, и на хивинца, и на турку, и на крымцевъ! сочинялъ ддъ.
— Это вотъ Алимъ-то нашъ откуда?
— Да. И Алимъ оттуда. Городъ у нихъ — Бахчисарай звать, гд ихъ ханъ проживаетъ людодъ и сто стовъ женъ иметъ.
— Зачмъ?
— Что зачмъ?
— А женъ-то столько? Сто стовъ? Шутка!
— А стало быть двокъ что-ль много, двать некуда. Или тоже — законъ такой.
— Это подъ затылкомъ что-ль?
— Чего? Чего подъ затылкомъ?
— Законъ? Стало здсь вотъ? вымолвилъ Гаврюкъ, закинувъ руки за спину и показывая себ на шею.
— И чего ты брешешь, щенокъ.
— Да какъ же, ддушка. Сказывалъ атаманъ вчера, что коли долго Петрынь не детъ, стало его словилъ воевода… И, стало, ему по закону голову отрубятъ…
Блоусъ разсмялся весело и сталъ толково разъяснять, что такое законъ.
— Понялъ, глупая голова?
Гаврюкъ потрясъ курчавой головой.
— Гд-жь ее бол рубить! Коли рубить, то, знамо дло, на ше, альбо пополамъ перерубить… А атаманъ сказывалъ: по закону. А ты вонъ совсмъ околесную понесъ…
— Дурень ты, дурень… То тло человчье, а то законъ! началъ было опять Блоусъ вразумительно, но вдругъ увидлъ запрыгавшій поплавокъ и, схвативъ удочку, потащилъ рыбу мимо баркаса на берегъ.
— У-у, здоровая… Окунь…
Скоро рыба прыгала уже на песк, а Гаврюкъ ловилъ ее и старался изъ всхъ силъ удержать въ рукахъ. Большой окунь, сіяя и блестя на солнц, бился, хлесталъ мальчугана хвостомъ по животу и широко развалъ пасть.
— Давай. Не справишься! Упустишь еще…
Старикъ и Гаврюкъ общими силами отцпили рыбу отъ крючка и бросили въ кадушку съ водой. Рыба плеснула раза два, всполошила остальную засыпавшую рыбу и стихла…
Старикъ весело закинулъ удочку и снова началъ свои любимыя и вымышленныя розсказни про походы. Мальчуганъ слушалъ, изрдка переспрашивая.
— Тогда я былъ не то, что вотъ нын… Солдатъ былъ, а не бглая собака. Царю служилъ. А нын вотъ на разбойниковъ служи. Рыбу имъ лови… Да не сгруби командиру, теперь бы дома былъ.
И старикъ безъ умолку болталъ и привиралъ, будто себя тшилъ. Вскор мальчугану надоло сидть надъ удочкой, и онъ собрался уходить.
— Прискучило. Ну, ступай. Гд теб ловить!
— Ддушка, ты мн ввечеру дудку сдлаешь? Я камышинку припасу. Найду хорошую. Сдлаешь?
— Ладно. Только махонькую. За большой возни много, отозвался ддъ. Отойдя отъ старика вверхъ на нсколько шаговъ, Гаврюкъ остановился и вдругъ крикнулъ съ пригорка, какъ если бы забылъ что!
— Ддушка! Ддушка?
— Чего? быстро обернулся Блоусъ.
— Правда, ты водяного поймалъ? разсмялся мальчуганъ.
— Ахъ ты, поганецъ! скажи на милость. Ну, постой. Я те ужотка…
Мальчуганъ запрыгалъ, громко хохоча, и пустился бжать къ поселку.
— Отъ земли не видать… заворчалъ старикъ. А ужъ озорной! Ему скоро — и въ разбой пора.
III
Ддушка Блоусъ остался на своемъ баркас и началъ опять подремывать. Рыба клевала съ крючковъ червячки, а Блоусъ тоже клевалъ носомъ въ пуст… Но вотъ среди дремы вдругъ встрепенулся Блоусъ и ахнулъ, и глаза открылъ…
— Тьфу! плюнулъ онъ сердито. До чего заспался середь бла дня. Всякая мразь ползла! забурчалъ онъ на самого себя. Да и рыбки-то мало, заругаетъ атаманъ. Скажетъ: дармодъ. Скажетъ: не умешь рыбу ловить — иди съ нами работай. Человковъ погублять!.. А куда мн? Мн скоро помирать и отвтъ предъ Господомъ душеньк моей скоро держать придется… Вишь, дрыхунъ эдакій. Съ утра тутъ, а рыбы всего мало.
И ддушка, будто пообщавшись себ больше не засыпать, перемнилъ на удочкахъ червяковъ, нацпилъ свжихъ, закинулъ лесы и выпрямился на баркас бодре и веселе.
— Да, старость… забурчалъ ддъ. Помирать пора. И года-то мои другіе, лядащіе, да и времена-то другія на Руси, варварскія, безпутныя, да и люди-то нон почти не въ примръ хуже. Все негодница, душегубы… Честныхъ людей все мен, а воровъ, да лиходевъ, — все бол да бол… А все потому, что Бога прогнвали! Былъ царь Петръ Лексичъ, прибралъ его Господь, и пошли на Руси править царицы. Вотъ оно все прахомъ и идетъ. Нешто это бабье дло — государствовать? Да и не живучи он. Вотъ за тридцать годовъ со смерти императора всероссійскаго ужь третья царица государитъ. То была Катерина Лексевна, а тамъ — Анна Ивановна, а нон третья — Лизаветъ Петровна годовъ ужь боле десятка царствуетъ. И все-то бабы… Вотъ лихія времена и пошли. Добрымъ людямъ — черенъ день пришелъ, а негодниц всякой — масляница. Хошь сытъ быть — иди въ лютые разбойнички… Вотъ и я этакъ-то въ разбойникахъ нанямшись батракомъ. Спасибо: рка кормитъ, рыбка есть. А не клюй рыбка… Атаманъ скажетъ: «иди съ нами, дармодъ. Душегубствуй!» А нешто мн можно. Хорошо молодымъ. Ихъ вкъ дологъ, поживетъ, покается въ грхахъ и душу свою, смотри, и спасетъ. Бываетъ, встимо, что и молодой вдругъ нарвется, убьютъ. И предстанетъ его душа негаданно предъ Господомъ. Ну, Батюшка, Отецъ небесный, проститъ, призритъ на младость и малоуміе. А мн ино дло! Мн душегубить не рука. Не нынзавтра помрешь, вотъ на томъ свт до Господа и не допустятъ, а скажутъ теб ангелы да угодники Божьи: «ты чего-жъ это, старый хрычъ, злодйствовалъ? У тебя смерть за плечами ужь была, теб бы старые грхи замаливать, а ты на старости новыхъ натворилъ? Взять его, лютаго гршника, во адъ, на сковороду!..» Да. Вотъ тогда на всю жисть и пропадешь, вки вчные въ пещи огненной и гори… Нтъ, теб, Трифонъ, лиходить не рука… Теб вотъ рыбку ловить!.. А ты какъ на бережокъ, такъ дрыхать. Сейчасъ вотъ мразь всякая ползла. Воевода Камышинскій привидился и будто въ плети и въ клейма указалъ взять. Э-эхъ-ма!..