Блоусъ, переставъ дремать и слдя за удочками, чаще и чаще вытаскивалъ рыбу, и скоро кадушка стала наполняться черезъ край.

Ддушка не былъ рыболовомъ по охот или съ молоду. Блоусъ по прозвищу, онъ былъ крещенъ во имя святого Трифона… И всю жизнь такъ звался, пока не попалъ на Поволжье, гд свое имя мірское всякъ вмст съ совстью въ матушку Волгу будто закидывалъ, а она знать уносила и совсть, и имячко въ Каспій. Всякъ тутъ другимъ именемъ крестился, а если и продолжалъ зваться именемъ угодника, то съ кличкой пополамъ. А ужь по прозванью своему, по родин, по округ или по городу какому и селу никогда никто не сказывался и такъ крпко затаивалъ, что иной разъ и самъ чуть не позабывалъ, откуда онъ родомъ. А таить надо. Неровенъ часъ, грхъ какой. Попадешься команд, да другъ-пріятель и выдастъ. «Онъ де, такой сякой, изъ-подъ Костромы, или Нижняго, или Владиміра». Да и деревню назоветъ, и пойдутъ волочить волокитой, да съ села-то и родныхъ, и дтей, и кумовьевъ всхъ притянутъ и запутаютъ… И своимъ грхомъ безвинныхъ загубишь. А вотъ зовись-ка Блоусъ, Орелка, Клинъ, Чупро, Беркутъ, Соврасъ, альбо еще какъ желаетъ атаманъ, либо молодцы. Попался! «Какъ звать?» «Беркутъ!» «А имя во святомъ крещеньи?» — «Запамятовалъ!» — «А откуда родомъ?» — «Не упомню. Малъ-малешенекъ, глупъ-глупешенекъ, середь поля остался и отца съ матерью не упомню, а взятъ былъ разбойниками и обученъ ихъ длу…» Вотъ тутъ волокита и ищи-свищи твоихъ сродственниковъ. Помается да такъ тебя, Блоуса или Орелку, и пропишетъ, да такъ съ этимъ прозвищемъ и острогъ, и кнутъ, и Сибирь, и все пройдетъ. Никому не въ укоръ, никому не въ безчестье и своимъ не на горе и бды. Такъ-то вотъ, сказываютъ, одинъ палачъ одного добра молодца острожнаго, прозвищемъ Шестерика, заглазно нахвастался и напросился воевод — шестерить. Руки, ноги и башку пополамъ рубить. Воевода дозволилъ. Ань глядь, Шестерикъ-то — его же палачевъ бглый сынъ, котораго онъ семь годовъ искалъ, надрывался да плакался… Вотъ и шестери сына родного — не будешь хвастать.

Ддушка Блоусъ именемъ былъ Трифонъ, по прозвищу Сусликовъ, съ вотчины боярина князя Голицына, изъ-подъ Костромы. Былъ Тришка, парень въ двадцать лтъ, молодчина, собой, попался на глаза боярину въ побывку его въ вотчин, и взялъ его князь во дворъ, увезъ въ Москву и нарядилъ казачкомъ.

А былъ его бояринъ Голицынъ первый человкъ въ Москв и во всемъ государств. Давно то было… Сколько годовъ тому, ддушка Блоусъ помнить не можетъ. Былъ у нихъ въ позапрошлый годъ, проходомъ ко святымъ мстамъ — монахъ, грамотй и умница. Взяли его молодцы на дорог и привели къ атаману. Опросивъ старца, атаманъ отпустилъ его, да еще покормить веллъ. Вотъ разговорился съ нимъ Блоусъ о себ, молодыхъ годахъ да о боярин своемъ. Счелъ старецъ года его и сказалъ: «Ну, Блоусъ, теб, поди, девятый десятокъ лтъ идетъ. Вдь то все было еще при цар еодор, альбо при царевн Софь. Другой тогда вкъ былъ, не нашъ. Нын, новый вкъ идетъ.»

— Воистину другой вкъ то былъ! поминаетъ часто теперь Блоусъ. Другой вкъ — люди другіе. Да и годамъ-то счетъ нын неврный пошелъ. Антихристовъ счетъ.

Блоусъ хорошо помнилъ, какъ по грхамъ людскимъ много мсяцевъ года сгинули вдругъ, по сатанинину увту. Новый-то годъ всегда приходился объ осень, при тепл, посл жнитва до молотьбы. А тутъ вдругъ разъ новый годъ пришелъ средь зимы лютой, посл Рождества Христова. И пропали цлыхъ восемь мсяцевъ, будто дьяволъ ихъ укралъ и унесъ. И грхъ какой вышелъ. Нын Господь Іисусъ Христосъ въ одномъ году сначала крестится, а потомъ воскресаетъ изъ мертвыхъ и уходитъ на небо, а опосля того, вишь, родится. Посл Вознесенья-то!? А прежде перво-на-перво въ году праздновали Рождество Христово, а Вознесенье въ конц года. И что было смуты! Кто говорилъ — восемь мсяцевъ дьяволъ унесъ, а кто сказывалъ, четыре мсяца лишнихъ выпало отъ дьявола. Кумъ Блоуса разорился, отъ того и по міру пошелъ. Впрочемъ, долго еще народъ втихомолку по своему считалъ. А въ скитахъ отцы и старцы по сю пору еще на истинный ладъ счетъ ведутъ. Они сказываютъ: по Божьему счету новый годъ начинается передъ Рождествомъ Богородицы, а ныншній счетъ годамъ бусурманскій и отъ сатаниновой пакости въ людей пущенъ, ради ихъ ослпленья и пагубы.

Вотъ спасибо тому монаху — Блоусъ и знаетъ теперь, что ему восемь десятковъ лтъ уже есть, но, случается, хвастаетъ, что вс сто.

Недолго пробылъ парень Трифонъ во двору князя. Захотлось ему, на его горе, потшиться, побахвалиться. Гордость парня обуяла. Сталъ онъ проситься въ стрльцы, ради того, чтобы платье воинское надть, да бердышъ въ руки взять, вмсто половой щетки, которой въ дом князя орудовалъ. Князь далъ свое согласье… Трифонъ вышелъ стрлецъ на славу, молодецъ и красавецъ. Разъ, когда онъ стоялъ у теремовъ царевенъ въ Кремл, его сами царевны запримтили и пряникъ ему выслали съ двчонкой, полакомиться.

Разумется, какъ и вс прочіе, попалъ и Трифонъ при царяхъ Иван и Петр въ бунтари, и хоть въ душегубствахъ и озорничествахъ самолично не участвовалъ, но былъ съ другими тутъ же. Какъ дворовый человкъ князя Голицына, стоялъ, встимо, горой за царевну Софью Алексевну… за нее и пропалъ съ другими. Да еще спасибо: живъ остался. Многому множеству его однокашникамъ стрльцамъ головы порубили. Онъ съ малымъ числомъ кнутъ принялъ и вытерплъ и въ Сибирь пошелъ. Но съ пути, ужь за Ураломъ, бжалъ, вернулся въ Россію, да на Поволжье. Тутъ, близъ рчки Иргиза, нашелъ онъ скиты и пошелъ къ старцамъ въ послушники. Тридцать слишкомъ лтъ выжилъ онъ у старцевъ мирно и богобоязно. Справлялъ всякія ихъ дла, и вс его любили. Но вступила на престолъ царица Лизавета Петровна и былъ приказъ очищать скиты отъ бглыхъ… И много народу тогда, настрадалось. Горькую чащу принялъ и Блоусъ. Накрылъ и его воевода съ солдатами и увезъ въ городъ. Три раза бгалъ онъ изъ городовъ и изъ міра въ скиты, и три раза разныя команды ворочали его оттуда въ острогъ… Два года выжилъ онъ въ саратовскомъ острог, три года въ Казани, да годъ въ Камышин въ Ям, вмст съ лютыми разбойниками. Бжалъ въ четвертый разъ изъ неволи и ужь не пошелъ въ монахи скитскіе, а прямо на Волгу, гд живутъ удалы добры молодцы, что къ птицамъ небеснымъ себя приравняли: не семъ де и не жнемъ, а сыты завсегда!

И вотъ, перебывавъ въ разныхъ шайкахъ, попалъ наконецъ старый старичина 80-ти годовъ и въ Устинъ Яръ. А смнялъ онъ не по своей вол. Погуляетъ какая шайка года три-четыре, смотришь — и разстройство ей. Либо атаманъ взятъ и казненъ, либо молодцы по очереди переведутся, кто какъ сгинетъ, кто отъ пули, кто въ Сибири, кто въ Волгу угодитъ, а то просто разбредется шайка. Прослышутъ, что другой атаманъ завелся и куда удале или таровате, иль богаче живетъ и лучше кормитъ. И уйдутъ къ нему проситься въ службу. Блоусъ и останется ни при чемъ и тоже за ними къ новому хозяину въ батраки. И длаетъ, что укажутъ. Былъ онъ кузнецъ, былъ и въ плотникахъ, другой разъ лапти плелъ на всхъ молодцевъ. Теперь вотъ рыболовствуетъ.

— Что завтра будетъ, одинъ Господь небесный про то знаетъ, часто думаетъ и говоритъ Блоусъ. Убьютъ атамана или просто наржутся молодцы на войска или на воеводу — и конецъ! А то проявится другой какой лихой атаманъ, такъ нему уйдутъ отъ ныншняго атамана. Онъ къ тому же и атаманитъ на свой ладъ. Чудно. Мудрено у него служить. То звря лютя, то двка двкой. Угодить на него мудрено. Не убилъ кого — виноватъ, а тамъ убилъ какъ слдоваетъ, — тоже виноватъ. Да, атаманъ Устя — загадчикъ.

Собрался уже было Блоусъ домой, побрелъ по берегу, но повстрчалъ мужика Ваньку Лысаго или Хрипуна и застрялъ. Изъ всхъ жильцовъ Устина Яра ддушка больше другихъ любилъ Лысаго. А тутъ еще случился — Лысый, пригорюнясь, идетъ и съ ружьемъ.

— Вона! Ружье! воскликнулъ ддъ.

— Да, ддушка. Хоре мое… хоре — хорькое!

Ванька Лысый говорилъ такъ хрипло, что не всякій бы сразу его рчь разобралъ. За то его и Хрипуномъ прозвали.

— Какое твое горе? удивился Блоусъ и, опустивъ кадушку на землю, положилъ удочки и уставился на Лысаго.