— Ни съ мста! крикнула Устя, приложившись и цля. Стой, какъ столбъ, и отвчай. Ты продалъ насъ въ Саратов? Не отвтишь — ухлопаю. Ну… палить?

Петрынь зналъ Устю давно, и ея взглядъ, голосъ и лицо сказали ему ясно въ это мгновенье, что она сейчасъ положитъ его на мст, если онъ промолчитъ хоть полминуты.

— Ты ли продалъ? Послднее мое слово!

— Я! выговорилъ Петрынь черезъ силу… Да почему… почему, Устя?.. Полюби меня, и я самъ за тебя сейчасъ на смерть пойду. Что я, за деньги, что ли, доносилъ. Никогда. Вотъ теб Богъ Господь! перекрестился Петрынь. Одна моя къ теб любовь, обида твоя, Орликовы вс смшки да прибаутки — вотъ что меня погнало въ Саратовъ.

Петрывь залился слезами и упалъ на колни. Устя отвела мушкетонъ отъ плеча и закачала головой. Она вся горла какъ въ огн, отъ бшенства, посл признанья Петрыня.

— Ну, что-жъ теперь съ нимъ длать, воскликнула она громко, какъ бы себ самой.

— Все любовь моя натворила, Устя! плакался парень.

— Ахъ, ты, брехунъ! Не бреши попусту… Каинъ! вн себя проговорила она, замахиваясь невольно прикладомъ оружія, которое было въ рукахъ. — Ну, говори, поганый, сколько ихъ послано?

— Полроты съ капраломъ.

— Ты общался имъ помогать, привести, что ль, ночью? меня, что-ль, убить? Говори, что ты имъ общался! Ну, да что съ тобой. Дло сдлано — не поправишь. Ну, пошелъ.

— Помилуй, прости; я заслужу, молилъ Петрынь. — Я выйду къ нимъ и заведу ихъ въ другое мсто, запутаю ихъ въ горахъ и трущобахъ…

Устя двинулась на шагъ впередъ и выговорила чуть слышно отъ душившаго ее гнва:

— Вставай! иди покуда не къ команд, а въ чуланъ… Ввечеру ршимъ на сход, что съ тобой длать.

— Атаманъ, помилосердуй. Меня они зарубятъ! Отпусти меня… прости… завопилъ ІІетрынь, и слезы снова полились изъ его глазъ.

— Вставай!! Ну!! Или я сейчасъ положу какъ пса какого… Иди въ чуланъ… Ну…

— Атаманъ! взмолился отчаянно парень, ползая на колняхъ.

— Иди! Мн недолго. Весь зарядъ въ лицо выпущу. Иди! уже тише, но повелительно вымолвила Устя.

Петрынь, какъ потерянный, всталъ и двинулся въ сосднюю горницу. Направо виднлась, не доходя до лстницы, дверка. Петрынь обернулся и хотлъ снова взмолиться, но Устя направила въ него мушкетонъ.

— Послдній разъ сказываю! Какъ передъ Богомъ! выговорила она тихо и приложилась въ упоръ.

— Да вдь изъ чулана — все одно на убой выпустите. Такъ ужь лучше отъ твоихъ рукъ мн… отчаянно воскликнулъ Петрынь и снова упалъ на колни. Лучше изъ твоихъ рукъ мн смерть. Кончай. Изъ твоихъ мн слаще.

— Или изъ моихъ, щенокъ!! вскрикнулъ, показываясь на верху лстницы, Малина. Атаманъ, что укажешь съ нимъ…

— Въ чуланъ его! приказала Устя.

Въ одну минуту Малина прыгнулъ къ Петрыню и ухватилъ его за воротъ. Парень, при вид безоружнаго каторжника, вскочилъ на ноги и съ остервенніемъ бросился на него… Устя отступила съ невольной гадливостью въ лиц. Завязалась борьба — какъ бы ловкаго кота съ тяжелымъ волкомъ. Но слабосильный парень тотчасъ былъ смятъ подъ ногами взбшеннаго каторжника. Къ одну минуту Малина отворилъ дверь чулана и, легко швырнувъ туда Петрыня, заперъ дверь на замокъ.

— Ну, и сиди до завтра. А завтра я за головой съ топоромъ приду, крикнулъ онъ и, обернувшись къ Уст, прибавилъ, — что, атаманъ, видно, увровалъ наконецъ. Или онъ теб открылся въ своихъ пакостяхъ безъ обиняковъ, самъ. Мн отсюда не слыхать было вашей бесды.

— А ты здсь былъ давно?

— Давно. Встимо. За мной Ефремычъ послалъ, какъ узналъ, что этотъ поганецъ на допрос у тебя. Я и прибжалъ. Безъ меня ты съ нимъ бы не сладилъ. Все бы ломался на вс лады, а тамъ бы и шаркнулъ на тебя вотъ эдакъ же, какъ сейчасъ.

— Вотъ, на! Не сладилъ?..

— Да, вотъ и вотъ! Палить бы вдь не сталъ. Только пугалъ его. А онъ, песъ, нешто этого не смекаетъ.

— Нтъ, выпалилъ бы! потому что предатель.

— Самъ теб сказался?

— Самъ. Иди, я теб разскажу. Надо посудить, что длать. Ты, бывалый человкъ, тоже раскинь мыслями.

— Первое ухлопать его! проговорилъ Малина, смясь и входя за Устей въ горницу.

— Ухлопать недолго; а какъ съ оружейной командой справиться. Слушай-ка всти.

Устя передала все подробно Малин, и каторжникъ, пригорюнившись, засоплъ со свистомъ въ свои дыры вмсто ноздрей.

— Дрянь дло! ршилъ онт. — Обождемъ, что нашъ разумникъ, эсаулъ…

Ввечеру Орликъ пришелъ къ атаману, довольный и веселый. Устя, напротивъ, была сумрачна, и выраженіе лица ея за одинъ день измнилось; лицо будто окаменло: ни гнва, не радости, ни даже печали не выражало оно; казалось, что Устя приняла какое-то послднее важное ршенье и готовилась къ его исполненью, отгоняя отъ себя всякіе помыслы и колебанья.

Она посл совщанія съ Малиной о томъ, что длать, подробно разспросила его о мытарствахъ по острогамъ и по Сибири на каторг. Малина смясь, уже не въ первый разъ, передалъ ей все то же, но подробне. Устя слушала теперь иначе. Прежде розсказни Малины были для нея то же, что страшная сказка о нечистой сил, какія она слыхала на станиц… теперь же она слушала каторжника съ замираньемъ сердца, какъ если бы готовилась сама тотчасъ пройти и испытать все то же на себ.