Посл многихъ долгихъ бесдъ с чуднымъ и загадочнымъ по виду атаманомъ, Засцкій уже не ждалъ ежечасно прихода палачей своихъ и лютой смерти; онъ думалъ объ атаман и его красивомъ лиц, объ его умныхъ рчахъ и особомъ выраженіи въ глазахъ, какого онъ еще ни разу ни у кого не видалъ; глаза атамана пронизываютъ его.

— Славный малый; обнялъ бы его по-пріятельски и попросилъ скоре, тотчасъ освободить да и со мной уйти въ городъ, думалъ капралъ. Что эта за жизнь, да и какой онъ разбойникъ; онъ будто нашъ братъ, недоросль изъ дворянъ: голосъ, лицо, руки и ноги — все не мужицкое.

Въ тотъ же день, когда атаманъ, будто смягчившись сердцемъ, оглядывалъ свой поселокъ въ окно, и въ первый разъ грезы объ иной жизни, не разбойной, а мирной и людской, по-Божьему, чудно роились въ голов, а рядомъ душевцо смущенный плнникъ начиналъ надяться на свое спасеніе — въ хат Орлика сошлись одинъ за другимъ Малина и Ефремычъ, позванные имъ для совта.

Много дловъ всякихъ ршалъ Орликъ прежде безъ призыва кого-либо на совтъ, а теперь этого новаго дла одинъ ршить не смогъ и не взялся, потому что самъ себ не врилъ.

— Какъ обращается Устя съ капраломъ? Что тутъ подумать? Неужто такое диковинное приключилось, что и по имени назвать стыдно: атаману будто полюбился нежданно барчукъ?

Вотъ что прямо сказалъ Орликъ сибирному.

Малина удивился. Онъ зналъ, что ихъ атаманъ — двица, но зналъ тоже, что эта двица уродилась, знать, отъ шутки самого дьявола. Ничего въ Уст двичьяго не было и нту на его глаза; а тутъ вдругъ про глупство бабье заговорилъ эсаулъ. Каторжникъ соображалъ: «Капралъ да атаману полюбился. Развяжи вотъ это?»

— Сразу-то я что-то не осилю, заявилъ Малина, выпуча глаза. Ты это значитъ про что?

Орликъ объяснился рзче и злобно…

— Эвона! Не можетъ статься! усмхнулся каторжникъ и тотчасъ скривилъ рожу отъ боли въ ран, которая и быка давно свалила бы съ ногъ.

— Чего, не можетъ статься! Дурень! Нешто двичье сердце на ладони; двичье сердце;- потемки! съ горечью произнесъ Орликъ. Вонъ она Тараса вашего ужь любила и за него замужъ собралась, а ему было за пятьдесятъ лтъ.

— Тарасъ былъ орелъ человкъ! Будь живъ, онъ Степана Разина за поясъ бы заткнулъ… за Тараса и я бы въ огонь и въ воду ползъ, не токмо Устя! ршилъ Малина.

Орликъ махнулъ рукой, понявъ, что клейменый каторжникъ все дло совсмъ по-своему понимаетъ и для него не совтчикъ.

Ефремычъ принесъ всть: бдняга Черный кончился!

— Ну, и царство ему… цыганское! отозвался Малина. А жаль знахаря!..

— Ну, а ты, Ефремычъ, какъ посудишь? спросилъ Орликъ дядьку, передавъ ему прежде свои подозрнія.

— Ты, стало быть, насчетъ то ись того… началъ Ефремычъ, что нашъ атаманъ вспомнилъ якобы, что онъ не парень, а двица.

— Да. И влюбился въ парнишку-блоручку изъ барчуковъ, холеныхъ въ шелку да въ меду, продолжалъ Орликъ.

— Позарзъ, значитъ.

— Ну, да; я говорю…

— И я говорю.

— Что? воскликнулъ Орликъ.

— Да то же… Ты сказываешь полюбился ему… будемъ уже сказывать: ей… полюбился ей капралъ? Это вдь ты сказываешь?

— Ну, да.

— Я теб и отвтствую: позарзъ, молъ.

Орликъ сразу измнился въ лиц. Думать самому о нерадостномъ и убдить себя — какъ ни будь уменъ — не такъ страшно, какъ услыхать отъ другого, хоть и глупе, подтвержденіе своей постылой думы. Падала завса съ глазъ Орлика, да не совсмъ; а тутъ вотъ вдругъ упала сразу, и горькая правда наголо предстала глазамъ.

Наступило молчаніе. Орликъ неровно дышалъ, уткнувшись глазами въ землю. Малина таращилъ глаза на есаула, а Ефремычъ простодушно смотрлъ на обоихъ.

— Почему ты это такъ полагаешь? спросилъ, наконецъ, Орликъ и такимъ голосомъ, какъ еслибъ узналъ отъ Ефремыча новое и совсмъ для него самого неожиданное и невроятное.

— По всему видать… я еще въ первый день Ордунь сказывалъ, ложася спать: будетъ, молъ, у насъ случай, Однозуба, отъ котораго эсаулъ да и вс молодцы и ты, старая, тоже рты разините… Такъ по-моему и вышло. Да еще какъ живо то… много-ль времени прошло съ битвы, а гляди ужь у насъ что…

— Что? странно спросилъ Орликъ.

— Колдовство. Плюнуть да перекреститься — только всего и можно… атамана и званья нтъ; былъ атаманъ Устя, да сплылъ… Выходитъ оно, эсаулъ, по эвтой причин, такъ я разумю, что баба ли, двка ли какъ, значитъ, ни вертись, какъ ни рядись, какъ ни скачи, а все человкомъ не будетъ… Бабье-то въ ней рожденье нту-нту, да и заговоритъ безпремнно… Вотъ жили мы безъ грха, Устя атаманствовалъ на славу, любо было глядть на него; и славно онъ бился, и складно разсуждалъ вс дла разбойныя и хозяйскія, и на дуван, и на расправ молодцовъ за провинность какую… а вотъ нашли вы на дорог нечисть эдакую, прости Господи, да завели ее въ дом; ну, все дло и изгадили, все прахомъ и пошло.