Черезъ мгновеніе она вскрикнула робко, вздрогнула и онмла. Дв руки обхватили ее, и лицо… его милое лицо клонилось къ ея лицу; его дыханіе теплое вяло тихо надъ ея ухомъ; онъ что-то говорилъ ей тихо, но какимъ-то голосомъ, проникающимъ глубоко въ нее.

Устя затряслась отъ вырвавшагося рыданія, и слезы ручьемъ брызнули изъ глазъ на руки, которыя она крпко прижала къ лицу, будто въ этомъ была вся защита ея отъ всего.

— Чему же ты, Богъ съ тобой! заговорилъ онъ;- я не пойму!.. Горько теб здсь жить, такъ скажи слово, уйдемъ отсюда, я тебя въ городъ съ собой увезу и прощеніе выхлопочу — другой жизнью заживешь. Я даже возьму тебя къ себ въ домъ; у меня будешь… Устя, да полно же, скажи же, почему ты плачешь, Устя.

Онъ крпче обхватилъ ее; и жалость къ ней, а то и еще что-то, вдругъ сказавшіяся въ молодц-сердцед, заставили его прильнуть губами къ ея лицу и все въ ней заволоклось мглой очарованія… Только одно сказалось порывомъ: замирая и горя стыдомъ, двушка отняла руки отъ пылающаго и мокраго лица и бросила ихъ ему на плечи, а чрезъ мгновеніе прижала его лицо къ своему и цловала безъ конца. Капралъ-сердцедъ и городской ухаживатель тутъ только понялъ все… Чему онъ обязанъ жизнію. Чмъ были чудны рчи этого атамана, что сквозило въ его странномъ взгляд, съ перваго дня. Почему зарыдала она теперь…

Онъ умышленно очаровывалъ пріятеля атамана ради спасенія жизни, а околодовалъ и влюбилъ въ себя красавицу-казачку. Диковинный случай и странная судьба! Но одно, слава Богу, — врно: онъ спасенъ; она его не выдастъ разбойникамъ; онъ не одинъ даже убжитъ отсюда, а вмст съ удивительнымъ атаманомъ.

— Скажи… зашептала Устя… я теб не противенъ. Любъ я теб хоть малость самую…

— Противенъ! Любъ! разсмялся Засцкій. — Нешто такъ говорятъ женщины.

— Привыкъ, привыкла! Скажи: я теб не противна? Можешь ты меня полюбить хоть малость, хоть на одинъ годочекъ; больше мн не надо… Я годикъ поживу такъ и уйду умирать куда-нибудь, за Волгу, въ скитъ. Дай мн годикъ одинъ, а тамъ хоть въ острогъ, въ Сибирь — все равно: поживши сладко малость, можно на все пойти безъ страха и безъ жалости. Сказывай же, по правд, по-божески, безъ обмана.

— Нечего мн сказывать, Устя. Такую, какъ тебя, кто-жъ не полюбитъ?…

Двушка прижала губы къ его губамъ и шептала:

— Вотъ и все!.. Вотъ… Мн теперь хоть завтра помирать!.. Не обидно!

И чрезъ три дня посл этой роковой для Усти ночи, когда было уже за полдень, къ хат эсаула, все по-прежнему не выходившему отъ себя, бжалъ старый Ефремычъ изъ всхъ силъ и бросился къ двери, какъ шальной. Орликъ вскочилъ при вид дядьки.

— Что? вскрикнулъ онъ, прочтя на лиц его какую-то страшную всть.

— Эсаулъ, помоги, помоги…

И Ефремычъ, задохнувшись, слъ на лавку и замахалъ руками.

— Живъ атаманъ, живъ? закричалъ наступая Орликъ, боясь уже услышать всть о смерти.

— Живъ, живъ… Что ему?

— Ну, говори, что? Чего-жь тогда пугаешь…

И все остальное, что можетъ услышать Орликъ, уже показалось теперь пустяками.

«Покуда Устя жива да здсь въ поселк, думалъ онъ, такъ еще стой міръ Божій! Вотъ кабы ея не стало, ну, тогда ничего мн не нужно; хоть свтопреставленье зачнись, глядть буду и бровью не поведу».

— Эсаулъ, бда бдовая, заговорилъ Ефремычъ отдышавшись. Помоги. Что сидишь! Порши же дло скоре! Странникъ-то — вдь солдатъ, служивый, деньщикъ его, изъ Саратова пришелъ. Не странникъ, а деньщикъ, либо дядька.

— Я ничего не пойму! Какой странникъ?

— У насъ второй день живетъ. Вотъ то-то, сидлъ ты тутъ заключенникомъ, а я отлучиться боялся; вотъ и не вдаешь ты ничего. Слушай.

И Ефремычъ, понемногу успокоившись и отдохнувъ, началъ толково.

— Пришелъ къ намъ вчера объ утро странничекъ, старикъ, толкнулся, проситъ пустить… Я, встимо, хотлъ его гнать; гд тутъ съ нимъ теперь возиться… Атаманъ въ окно… Ну, ужъ какой нын она атаманъ!! Устя въ окно его увидла и тоже крикнула: гони! А этотъ сталъ молиться… Барчукъ-то услыхалъ и тоже въ окно глянулъ… И что у нихъ съ Устей было — не знаю, но атаманъ приказалъ тотчасъ впустить стараго и прямо на верхъ къ себ… Ну, вотъ и все…

— Все? воскликнулъ Орликъ нетерпливо.

— Постой, покуда все… это вчера… Ну, вотъ остался этотъ странничекъ у атамана… у нея на верху; накормила она его и оставила тамъ у себя. Меня сомнніе взяло — чудно это. Лазалъ я три раза на лстницу послушать, что они втроемъ говорятъ… да вотъ, дьяволъ, кажинный разъ, какъ ты ползешь, а она завоетъ волкомъ.

— Кто?

— Да лстница, дьяволъ, скрипитъ! Какъ заскрипитъ, Устя ко мн: теб, князь, чего надо?… Тьфу! да и только. Ну, скажешь что пустое ей въ отвтъ и пойдешь назадъ, не слыхамши ничего. Ночевалъ старый у меня въ кухн… Я сталъ съ нимъ бесдовать пробовать… ломается и изъ себя корчитъ богомола. Вишь, онъ изъ Кіева, отъ святыхъ мстъ… Я его ну спрашивать о Кіев, будто не знаю ничего. А я же вдь три года тамъ выжилъ. Ну, вотъ и стали мы: я спрашивать, а онъ брехать! Я спрошу, а онъ брехъ да брехъ — гд пещеры, гд лавра, гд Подолъ, гд Днпръ-рка, да какіе храмы… Что ни слово — несетъ околесную. Хорошо, ладно… стало быть не богомолъ. Ну, вотъ я ночь и не спалъ совсмъ. Надумалъ я, хоть тресни, а узнаю, что за оборотень. Вотъ съ часъ тому мста… атаманъ вышелъ со двора и пошелъ на гору… А зачмъ? А?

— Зачмъ? Не знаю. Сказывай, отозвался Орликъ.

. — На гор мшокъ съ деньгами зарылъ онъ передъ битвой и по сію пору не отрывалъ еще. Теперь собрался. Стало нужно. А почему нужно?

— Ну, ну, говори.

— Вотъ ушелъ атаманъ, а они двое, барчукъ и странничекъ, сидятъ на верху, въ горниц. Я на лстницу тихо, тихо… Ползъ я ползъ, почитай, ей-ей, ровно часъ времени, чтобъ она, дьяволъ, опять не завыла… Ну, все-таки скрипнула разъ, окаянная; да они видно не слыхали. Влзъ я, къ двери, ухомъ къ дыр и слушать… Ну, и слушалъ… По сю пору сердце въ нутр трясется. Николи въ жизни такого не бывало, есаулъ.