Попойка кончилась въ десятомъ часу вечера, когда все привезенное кабатчикомъ угощеніе изсякло до капли. Нкоторые гости и гостьи требовали еще пива и водки, но взять было негд. Кабатчикъ оставилъ работника собирать опорожненную посуду, а самъ слъ въ телжку и ухалъ домой. Съ нимъ навязывался хать, чтобы проводить его до Быкова, совсмъ уже пьяный староста, но кабатчикъ, предвидя и тамъ бражничество старосты, наотрзъ отказалъ ему, чмъ привелъ въ страшный гнвъ.

— Ну, ладно! Покажу же я теб, коли такъ! кричалъ ему вслдъ староста.

— Ничего не покажешь. Завтра же я пришлю теб сороковку водки и полдюжины пива на похмелье, отвчалъ кабатчикъ, стегая лошадь.

По отъзд его, на деревн долго еще раздавались пьяныя псни, крики, визгливые голоса бабъ, ругань и звуки гармоніи.

Степенный и исправный мужикъ Антипъ Яковлевъ, отринувшій въ первый пріздъ въ Колдовино кабатчика всякіе переговоры съ нимъ насчетъ открытія кабака въ деревн, былъ у себя дома среди многочисленнаго семейства изъ женатыхъ сыновей и внучатъ. Онъ прислушивался къ крикамъ, пснямъ и бабьему визгу на деревн и плевался.

— Продадутъ, анаемы, свою деревню кабатчику, какъ пить дать, продадутъ! Вотъ что вино да разные подарки-то длаютъ! Люди на себя прямо руки накладываютъ, досадливо бормоталъ онъ. — Обрадовались даровому винищу и на разореніе идутъ. Черти! Дьяволы!

На слдующее утро Антипъ Яковлевъ, напившись чаю и расчесавъ гребнемъ свою длинную сдую бороду, пошелъ по деревн, чтобъ увидать кой-кого изъ основательныхъ мужиковъ и уговорить ихъ не сдаваться на предложеніе кабатчика. Подойдя къ одной изб, онъ постучалъ въ окно. Въ фортку выглянула пожилая баба съ подбитымъ глазомъ и пахнула на Антипа Яковлева виннымъ перегаромъ. Антипъ Яковлевъ сурово взглянулъ на нее и спросилъ:

— Гд это такъ разукрасилась?

— Охъ, ужъ и не говори, Антипъ Яковличъ! Согршили мы вчера, окаянныя. Бсъ попуталъ.

— На мужнинъ кулакъ наткнулась, что ли?

— И сама не помню, какъ и обо что! Вина я прежде никогда не пила, разв только самую малость въ праздникъ, а тутъ вчера подъхалъ съ пирушкой этотъ самый дьяволъ и соблазнилъ меня, окаянную. Да какъ соблазнилъ-то! Голова сегодня словно пивной котелъ!

— Безстыдница. Еще не стыдишься разсказывать. Мужъ дома?

— Охъ, ушелъ, ушелъ, мерзавецъ! Должно быть, ушелъ въ Быково опохмеляться къ Аверьяну Пантелеичу.

— Тьфу ты пропасть! плюнулъ Антипъ Яковлевъ. — Основательный божескій мужикъ, и изъ-за дарового угощенія съ кругу сбился. Вернется и протрезвится, такъ ты, Мавра Алексевна, уговаривай его, чтобы онъ хоть на сходк-то въ воскресенье противъ кабака стоялъ.

— Да какъ тутъ, голубчикъ, уговаривать, коли угощеніе мы отъ кабатчика приняли, платокъ взяли. Надо тоже и совсть знать.

— А онъ съ совстью! Кабатчикъ-то, я говорю, съ совстью? раздраженно крикнулъ баб Антипъ Яковлевъ и пошелъ къ другой изб.

Въ другой изб онъ засталъ самого хозяина. Тотъ вышелъ къ нему за ворота безъ шапки, хмурый, тяжело вздыхая и почесываясь. Очевидно, онъ вчера сильно выпилъ и результаты вчерашняго хмеля сильно мучили его. Лицо было помято, голосъ хриплый.

— Праздновалъ вчера у кабатчика? спросилъ его Антипъ Яковлевъ.

— Да вдь какъ не праздновать, коли вс праздновали.

— А вотъ я не праздновалъ. Слышь, Ларивонъ Панкратовъ, не продавай хоть ты-то въ воскресенье на сходк деревню кабатчику.

— Такъ-то оно такъ, Антипъ Яковлевичъ, да вдь Аверьянъ-то Пантелеевъ хочетъ намъ въ общество домъ пожертвовать.

— Какой домъ? Слушай его!

— Да какъ же… Двсти рублей каждый годъ отъ него на міръ будетъ, а черезъ десять лтъ онъ и домъ пожертвуетъ. Бумагу даетъ.

— Да вдь въ десять-то лтъ вы, черти, вс сопьетесь при кабак, изъ исправныхъ мужиковъ сдлаетесь нищими…

— Ну, никто какъ Богъ, Антипъ Яковличъ. А вдь тутъ домъ подъ училище и двсти рублей каждый годъ. Оно, положимъ, двсти рублей для общества деньги не велики, но можно триста потребовать міромъ. Онъ триста дастъ, ежели міръ поторгуется. Но главная статья — домъ подъ училище…

— Да никакого тутъ училища не будетъ. До училища вы даже не доживете.

— Ну, никто какъ Богъ. Живой о живомъ и думаетъ.

— Дуракъ! крикнулъ ему Антипъ Яковлевъ и сердито пошелъ къ другой изб.

Въ другихъ избахъ то же самое или почти то же самое. Очевидно, кабатчикъ пустилъ корни крпко въ обитателей деревни.

Побывавъ въ пяти-шести избахъ исправныхъ мужиковъ, понуря голову возвращался къ себ домой Антипъ Яковлевъ и бормоталъ себ подъ носъ:

— Продали деревню, продали!