— Ахъ, да… Жена наказывала, чтобы я чайничекъ трактирный, расписной, у тебя попросилъ ей для заварки чая. Ихъ у тебя въ трактир, поди, много напасено, а нашъ-то дома трещину далъ, такъ какъ бы не развалился.

Кабатчикъ пожалъ плечами, но веллъ дать и чайникъ. Опять прощанія и изъясненія въ любви и врности, и наконецъ гости ухали.

— Ну, народъ нынче! вздыхалъ кабатчикъ, покачивая головою посл отъзда гостей. — Да это цыганскіе какіе-то, а не русскіе мужики! И того имъ дай, и это подари, и того поднеси… Тьфу, пропасть! Да они меня какъ липку обдерутъ до тхъ поръ, пока міръ составитъ приговоръ о дозволеніи открыть въ деревн заведеніе. Надо кончать съ этимъ дломъ, скоре кончать, ршилъ онъ.

Только что староста и Емельянъ Сидоровъ ухали, явилась вдова старуха Буялиха, та самая баба, у которой предназначалось сдлать вечеринку для угощенія колдовинскихъ бабъ. Это была высокая, тощая женщина лтъ подъ шестьдесятъ, въ ситцевой ватной кацавейк и сильно потертомъ головномъ платк. Отрекомендовавшись кабатчику, она сказала:

— Уговориться пришла насчетъ пирушечки этой самой.

— Да вдь Емельянъ Сидоровъ и староста сейчасъ уговорились со мной. Вечеринка для бабъ будетъ у тебя въ изб послзавтра, угощеніе и посуду я пришлю съ человкомъ, закуску тоже, такъ чего же теб?.. отвчалъ кабатчикъ.

— Такъ-то такъ, оно это дйствительно, но надо съ твоей милости задаточку за труды.

— Какого такого задатку? На сапоги для твоей дочери три рубля я посл всего этого происшествія дамъ, платокъ ситцевый ты вмст съ другими бабами получишь.

— Нтъ, милый, безъ задатку я не согласна. Рубль задатку, тогда такъ. Да и на сапоги не три рубля, а четыре. Какіе же это сапоги за три рубля! У меня дочь-то невста. Надо ей польскіе сапоги.

— За три рубля можно и польскіе сапоги купить. У меня жена, вонъ, за три рубля носитъ.

— Ты рубликъ-то дай — вотъ что. А тамъ на сапоги потомъ можешь, пожалуй, и три рубля. Ужъ Богъ съ тобой… Я согласна, стояла на своемъ старуха.

Кабатчикъ далъ.

— Вотъ спасибо, вотъ за это благодарю, заговорила старуха. — Ну, а кофейникъ-то мдный сейчасъ можно мн получить?

— Какой такой кофейникъ? Я кофейникъ не общалъ, отвчалъ кабатчикъ.

— Что ты! Что ты! Мн Емельянъ Сидорычъ сказалъ, что хорошій мдный кофейникъ.

— Кофейникъ это я его жен общалъ, а не теб.

— А я-то что же за обсвокъ въ пол? Я вечеринку для бабъ устраиваю, да буду безъ кофейника? Нтъ, я не согласна, коли такъ. Что жъ это такое! Это ужъ обида.

— Какъ не согласна? Емельянъ Сидоровъ съ меня вчера пять рублей взялъ, чтобы уговорить тебя на вечеринку. Сегодня прізжалъ и сказалъ, чтобы я былъ спокоенъ.

— Да что мн Емельянъ Сидоровъ! У меня мой домъ, а не Емельяна Сидорова. Онъ только мн свойственникъ приходится и ничего больше. Нтъ, ужъ кофейничекъ-то пожалуйста… Я только на кофейничекъ-то и польстилась, а то бы и вниманія не взяла. Шутка ли вечеринку устроить для всхъ бабъ!..

— Да ты сама, что ли, устраивать-то будешь? Вдь угощеніе-то будетъ мое, посуда моя, даже свчей привезу, чтобы теб освтиться.

— Ты и керосинчику привези. У меня дв лампочки.

— Ладно. Привезу и керосину бутылку.

— Что бутылку! Ты жестяночку фунтовъ въ двадцать, да чтобы и жестяночка мн осталась.

— Бочку еще не привезти ли! Это, наконецъ, несносно! Что это такое! вспылилъ кабатчикъ. — Да что вы меня ободрать хотите, что ли! Ну, куда теб столько керосину?

— Да ужъ кабакъ открываешь у насъ, такъ надо отъ тебя и попользоваться. Шутка ли? Какое у насъ въ деревн потомъ пьянство начнется! А у меня сынъ загульный. Пріятно нешто мн все это? Грхъ на душу беру, бабъ подговариваю, чтобы ротивъ кабака не галдли, такъ ужъ было бы за что гршить. Нтъ, безъ кофейника и керосина я не согласна.

— Ну, ладно, ладно. Будетъ теб кофейникъ, не кричи.

— И чтобы полпуда керосину. Это безпремнно, и съ жестянкой…

— Охъ! громко вздохнулъ кабатчикъ. — Да это жиды какіе-то, цыгане!

— Чего ты, милый, ругаешься-то? Мы теб пользу устраиваемъ, душу свою продаемъ, а ты…

— Ладно, ладно. Привезутъ теб послзавтра керосинъ и кофейникъ вмст съ угощеніемъ и посудой. Иди съ Богомъ! Рубль получила, и иди.

Кабатчикъ ушелъ изъ кухни, гд принималъ Буялиху.

— Какъ, иди! воскликнула она ему въ слдъ. — Я къ теб въ гости пришла, а ты: иди. Ты меня долженъ попотчевать. Всхъ потчевалъ, а я — иди. Обязанъ попотчевать. Мы для тебя все устраиваемъ, хлопочемъ, бабъ подбиваемъ, а ты вонъ меня гонишь.

— Да вдь всхъ васъ, колдовинскихъ бабъ, ршилъ я послзавтра у тебя попотчевать, сказалъ кабатчикъ, остановившись. — Вдь у тебя въ дом будетъ обширное угощеніе, такъ чего жъ теб еще?

— То особь статья, а это особь статья, отвчала старуха. — Сегодня я къ теб въ гости пришла. Вотъ тоже люди-то! Шла, шла, четыре версты перла, думала, что встртятъ меня тутъ, какъ родную, на почетное мсто посадятъ, а ты даже рюмочкой водочки съ пивцомъ не хочешь попотчевать.

— Ну, садись, тутъ въ кухн къ столу. Сейчасъ теб подадутъ угощеніе. Анна Ивановна! Угости тутъ вотъ одну колдовинскую гостью, вызвалъ кабатчикъ изъ комнатъ свою жену.