– Ты улыбаешься, – замечает Мия.

Я понимаю, что так и есть. Может, тому, что у меня получилось сделать нечто такое, что, я считал, моя судьба лежит за пределами своих возможностей. Или, может, у статуи просто вид заразительный.

– Хорошо, – продолжает Мия, – я так давно ее не видела.

– Забавно, – отвечаю я, – я как раз тоже о ней думал, – я показываю на статую. – Она как будто хранит какой-то секрет. Тайну всей жизни.

Мия смотрит на меня.

– Ага. Я понимаю, о чем ты.

Я фыркаю.

– Хорошо бы и мне эту тайну узнать.

Мия склоняет голову к воде.

– Да? Так спроси.

– У нее?

– Конечно, она же рядом. И никого больше нет. Туристы под ногами не копошатся, как муравьи. Попроси раскрыть тебе ее тайну.

– Не буду.

– Хочешь, я? Я могу, но вопрос-то твой, так что, думаю, тебе лучше самому.

– Ты завела привычку разговаривать со статуями?

– Ага. И с голубями. Ну так что, будешь спрашивать?

Я смотрю на Мию. Она стоит, нетерпеливо сложив на груди руки. Я поворачиваюсь к перилам.

– Гм. Статуя? Да, Статуя Свободы, – тихонько обращаюсь к ней я. Рядом никого нет, но мне все равно очень неловко.

– Громче, – подначивает Мия.

Ладно, хрен с ним.

– Извини! – кричу я. – В чем твой секрет?

Мы оба склоняем головы к воде, словно ждем, что ответ прилетит сам собой.

– Что она сказала? – интересуется Мия.

– Свобода.

– Свобода, – повторяет Мия, согласно кивая. – Нет, погоди-ка, мне кажется, есть что-то еще. Постой. – Она перегибается через перила, таращит глаза. – Гм. Ага, ага. – Потом снова поворачивается ко мне. – Оказывается, под одеждой у нее нет нижнего белья, и когда с залива дует ветер, по телу пробегает frisson [14] .

– Леди Свобода без трусов, – говорю я. – Как это по-французски!

Мия начинает хохотать.

– Как считаешь, она когда-нибудь задирает юбку при туристах?

– Ни в коем случае! Почему, ты думаешь, у нее такое лицо загадочное? Сюда же кораблями съезжаются пуритане из республиканских штатов, и они еще ни разу не заподозрили, что на старушке Свободе нет трусиков. У нее, наверное, еще и бразильская эпиляция.

– Так, ладно, этого мне лучше не воображать, – со стоном говорит Мия. – И позволь тебе напомнить, что ты сам из республиканского штата. Ну, типа того.

– Орегон не весь такой, – отвечаю я. – На востоке реднеки [15] , на западе хиппи.

– К слову о хиппи и отсутствии белья…

– О, нет. Вот этого мне себе представлять не надо.

– День освобождения молочных желез! – вскрикивает Мия. Эта традиция, пережиток шестидесятых, до сих пор блюдется в нашем городе. Раз в год какие-нибудь женщины расхаживают весь день с обнаженной грудью, выражая протест против того, что закон запрещает женщинам ходить без верха, а мужчинам нет. Акция проводится летом, но в Орегоне-то в большинстве случаев почти всегда холодно, так что обычно это немолодая сморщенная плоть. Мама Мии постоянно угрожала присоединиться к этому маршу протеста, и ее отцу каждый раз приходилось предлагать ей взятку в виде похода в хороший ресторан, чтобы она этого не делала.

– Руки прочь от моего второго размера! – говорит Мия, цитируя один из самых нелепых слоганов этого движения в перерыве между приступами смеха. – Смысла никакого нет, если с голыми сиськами, то при чем тут размер лифчика?

– Да откуда ему тут взяться, это же какой-нибудь обдолбанный хиппи придумал. А ты смысла ищешь?

– День освобождения молочных желез, – повторяет Мия, вытирая слезы. – Наш старый добрый Орегон! Это же как в прошлой жизни уже было.

Правда. А мне опять как оплеуху отвесили, хотя с чего бы вдруг.

– Почему ты не приезжала туда? – Меня интересует, почему она бросила не Орегон, но прикрыться огромным одеялом всего штата мне безопаснее.

– А зачем? – отзывается Мия, глядя на воду.

– Не знаю. Ради людей.

– Люди оттуда могут сюда приехать.

– Навестила бы их. Родных. Сходила бы… «Черт, что я несу?!»

– На могилу?

Я молча киваю.

– Вообще-то, именно из-за них я и не возвращаюсь.

Я киваю.

– Это очень больно.

Мия смеется. Это настоящий искренний смех, такой же ожидаемый, как автомобильная сигнализация в лесу.

– Нет, все вообще не так. – Она качает головой. – Ты что, правда считаешь, их дух живет именно там, где они похоронены?

Дух живет?

– Хочешь знать, где находится дух моей семьи?

У меня вдруг возникает ощущение, что я сам разговариваю с духом. С призраком разумной Мии.

– Они здесь, – говорит она, похлопывая по груди. – И здесь, – показывает на висок. – И я слышу их все время.

Я и не знаю, что на это ответить. Мы же только две минуты назад ржали над хиппи эпохи нью-эйджа?