Когда Федосеева в очередной раз ругали в институте за какие-то «выходки» и Кире пришлось защищать его у ректора, она объясняла: «Да он не чудной! Он нормальнее всех нас! Просто он свободный, спасибо его маме! А так он самый обычный! Правда, Федосеев? И руки любит с мылом мыть…» Федосеев, поменявший к празднику все плафоны в коридоре института на металлические сетки в стиле хай-тек, кивал.

«Он не хулиганил, он пространство вокруг себя преобразовывал!..» – не очень веря в собственные слова, убеждала Кира ректора. Просто она твердо знала: дети вообще, а таланты тем более сами по себе, как трава, расти не могут. Самого гениального и необыкновенного можно загубить, выбросив за борт. Или даже просто оставив без внимания и понимания. Что станется с гением, какие чудовищные формы приобретет рвущийся наружу талант, если ему всю жизнь говорить «нет»?

Алена знала: Кире всегда казалось, что она недодала чего-то дочери в детстве. Музыке учила, семь лет водила сама на занятия, больше некому было. Научила тонко чувствовать – других людей, музыку, живопись, книги. А вот твердости не научила – как бороться, выживать, добиваться желаемого. Или, может, природа у нее такая, отцовская. Вот ведь и умер он, как всегда говорила Кира, – от слабости характера, не осилив болезни, плохо боролся, не верил, что выздоровеет. Алена помнила, как худой, измученный болезнью отец грустно смотрел на нее со своей кровати и все звал ее, чтобы она подошла к нему поближе. Хотел сказать ей какие-то важные слова… Или поцеловать ее перед смертью, чтобы она не забыла, как он любил ее и не хотел оставлять… А она боялась. Что-то такое было в его глазах, что не подпускало маленькую девочку. Как будто это был уже не он…

Алена положила бегемотика в корзину и взяла Наташкиным обормотам пену для ванны. Позади себя она опять увидела молодого человека в сером костюме. Бросив флакон в тележку, она быстро пошла дальше. Молодой человек явно следовал за ней. Алена выбрала еще несколько мелочей и повернула к кассе. Расплатившись, Алена стала укладывать продукты и игрушки в два разных пакета, подумав, что неудобно показывать детишкам купленное для себя. Неподалеку она снова заметила незнакомца – он тоже упаковывал немногочисленные покупки, исподтишка поглядывая на девушку.

Алена посмотрела молодому человеку в лицо, дождалась, пока он взглянет ей в глаза, и резко спросила:

– А что надо вам? Тоже – поговорить?

Тот ответил, внимательно глядя на нее:

– Почему нет?

– О чем? Как нам всем жить дальше, да?

Он в ответ только пробормотал что-то неопределенное, качая в оторопи головой.

Она продолжила тише, но так же отчетливо:

– Я себя хорошо чувствую. Ясно? Я ношу лифчик. И я задумала хорошее дело. Передайте всем, кто так старается!

Тот обескураженно развел руками:

– Извините, я не хотел… Просто вы мне понравились.

– Я знаю. Я поняла. Эмилю я тоже всегда нравилась. – Она подхватила пакеты, папку с нотами и быстро ушла прочь.

Молодой человек, совершенно ошарашенный, смотрел ей вслед.

У Наташки на просторной кухне, как обычно, валялись игрушки, книжки, бутылочки. Алена любила ее уютный дом, теплый, светлый, из окон которого был виден парк Покровское-Стрешнево.

Наташка с мужем переехали в эту квартиру, когда только родился старший Петя, и года четыре они изнывали от того, что в медленно заселявшемся дорогом доме соседи строились и строились… Ломали стены, возводили недостающие перегородки, делали бетонные стяжки, полы с подогревом, навесные потолки. Только сосед слева затихнет, тут же въезжает, точнее, затевает широкомасштабный ремонт, на пять-шесть месяцев, сосед сверху. Когда наконец все построились, то Наташкин муж, Егор Матвеич, решил, что пора бы и подновить полы, потолки, сделать потеплее да посветлее. И началось все сначала.

Наташка ругалась, но в целом ремонту радовалась, вникая во все чертежи и проекты. Поскольку на работу она не ходила, то занималась домом и детьми увлеченно и всерьез – без отлынивания, без прогулов, с редкими «каникулами». Иногда в субботу утром Наташка кричала: «Всё!», бросала недоваренный суп и уезжала на полдня. Все терпеливо ждали, когда она вернется, – с покупками, с подарками, отдохнувшая, посвежевшая…

Сейчас Алена сидела рядом с Машей, расположившейся с рисунками за обеденным столом, и пыталась аккуратно освободить волосы девочки от нескольких оставшихся в них разноцветных прищепок. Малыш семи месяцев играл в плетеной люльке, стоящей на высоких ножках с колесиками и передвигавшейся свободно по кухне. Наташа, жарившая блинчики, время от времени покачивала люльку, малыш тут же смеялся.

– Машунь, потерпи чуть-чуть… – Алена с трудом достала очередную запутавшуюся в светлых волосах девочки прищепку.

Та попросила:

– Тетя Аля, все не вынимайте, три оставьте. Красную, желтую и зеленую. Папе хочу показать.

Наташа вздохнула:

– Они совсем сдурели сегодня. А Василь Егорыч, – она кивнула на младенца, – сейчас блины клянчить будет. Он как запах слышит, прямо трясется.

– А ему нельзя блины, да? – спросила Алена.

– В семь месяцев? Блины? Нет, рановато.

Из-под стола вылез старший, девятилетний Петя.

– Я ему нарезал блинов. – Он показал Алене кругляшки, вырезанные из каких-то плотных листов.

– Молодец какой! – похвалила его Алена.

Наташа, краем глаза наблюдавшая за всеми, ахнула:

– Ты из чего их нарезал? Господи! – Она бросилась к Пете. – Ты где это взял? Убийца! Ты знаешь, что теперь будет?

– Что? – Петя на всякий случай отодвинулся.

Наташка махнула рукой:

– Это документация отцовская! Где ты ее взял, я спрашиваю?