Питер всем своим видом выражал еще большее неодобрение: он приложил большой палец к верхней губе, зажмурил глаза, как будто услышанная мелодия вошла в резонанс с мучившим его похмельем.

– Я пытаюсь подобрать слово… Номер такого вот типа – как-то же он должен называться, да?

– Это злободневная песня, – подсказал Томми.

– Ах, вот оно что. Значит, злободневная. Только сама эта тема… Только мне одному кажется, что она чуточку слишком мрачная, траурная, что ли? Да, вот это-то слово я и искал, наверное.

– Неужели она более траурная, чем “Ягнята на зеленых холмах”?

– Верно подмечено. Но все-таки “Ягнята” – традиционная песня. А эта твоя песня – она же не в нашей струе, а? Нет, ну ты, конечно, отличную песню написал, очень интересную, Том. Такую, в духе блюза, но только все-таки это не совсем блюз.

Рай, почувствовав превосходство, снова встрял:

– Да там даже и мелодии-то как таковой нет, если не считать твоего беспощадного бренчанья на этой штуковине. Нам в нашей группе гитары не нужно!

– Да пошел ты, Рай!

– Ну, где же твое лирическое дарование! Нашего братишку посетила муза чистейшей прозы, слышишь, Пити!

В трио “Братья Гоган”, за бережно лелеемым эгалитарным фасадом, имелся-таки главный – старший брат, хоть с виду он и производил впечатление безалаберного выпивохи. Стоило Пити произнести такое слово, как “траурный”, – и его директивы сразу становились понятны. “Линчевание в Перл-Ривер” было отвергнуто. А к тому времени, когда Томми разрешили выступать перед толпой с гитарой, о смерти Мака Паркера все уже позабыли, да и та траурная песня Томми Гогана тоже давно поросла травой.

Зато за несколько следующих месяцев Томми многому научился. Он приноровился подгонять свои стихи под мотив какой-нибудь баллады из числа самых замшелых, чтобы она уж точно была у братьев на слуху, – и те, поддавшись на обман, позволяли ему пристраиваться к припеву. Питер заставил Томми подождать, пока он “поглубже” укоренится в их коллективе – на три “уровня”, если измерять время в выпитых пинтах, – а потом представил публике, как он выразился, “песни с рыбной начинкой” – сочинения Томми, пропитанные его туманными политическими идеями.

Так рубаха-парень стал певцом протеста. “Злободневный Томми” – еще долго подначивали его Питер и Рай. Но, сколько бы братья ни дразнились, они и сами видели, какие освежающие перемены вдохнул в их группу Томми. После того, как его стихи впервые появились на плакатах, отпечатанных на мимеографе, а Гоганы начали устраивать бенефисы в пользу разных движений, они постепенно переметнулись от прежней публики – от заплесневелых хренов моржовых, перебежчиков из лагеря бибопа, от падких на туристические ловушки простаков из кафе “Бизар”, – к идеалистам, сочувствующим, участникам сидячих забастовок, которые держались подальше от всяких “Вулвортсов” с режимом сегрегации, к голубоглазым девушкам, сохших по Джону Гленну и по сенатору Кеннеди. Они, эти девушки, приходили послушать, как Томми поет “Ботинок Хрущева”, “Бойня в Шарпвиле” и “Голос Гари движет блюзом”. Вот так, с некоторым запозданием, Томми, ощутивший потребность сделаться золотым мальчиком, прежде чем на него прольется золотой дождь, приобщился к тем радостям, которые когда-то сулил ему Рай. Томми приударил за девушками. Томми разбил не одно девичье сердце. Томми поддался на уговоры девушки по имени Лора Салливан и позволил ей собственноручно и довольно искусно подстричь и сбрить его дурацкие бакенбарды. Когда же он увидел в зеркале собственную миловидную физиономию, то через двадцать четыре часа порвал с Лорой Салливан. Подобной глупостью непременно хвастался бы Рай, но Томми никогда не переставал корить себя за такой идиотский поступок.

Целый год, наверное, Злободневный Томми купался вот так в лучах славы, а потом у него перестали с прежней легкостью сочиняться песни “с рыбной начинкой”. Вскоре Томми оттеснили другие американские голоса – песенники, смело бравшиеся за тот материал, которого он отваживался касаться лишь вскользь, люди, которым никогда бы не пришло в голову фотографироваться в парчовом жилете (сами они позировали в суровых овчинных куртках, щурясь на городской горизонт откуда-нибудь с крыши), люди, в чьем присутствии Томми, хотя сам наверняка был старше, от смущения и досады терял дар речи и чувствовал себя младшим братом – каким, по сути, он и являлся.

Видимо, от избытка благодарности за сам факт своего присутствия там, Томми не мог удержаться от улыбки и радостных возгласов со сцены, как и положено одному из “Братьев Гоган”, – даже если в его песне говорилось, например, о голоде из-за картофельного неурожая, о прорвавшейся плотине или об электрическом стуле. А еще – как выразилась бы его мамочка, из уважения и в память о своей бытности каменщиком, он по-прежнему носил галстук, чувствуя, что для настоящего рабочего было бы просто стыдобой выступать на сцене в рабочей одежде.

А вот новые певцы, которые продолжали появляться, явно не испытывали подобных угрызений. Не важно, откуда бы они сами ни взялись, кем бы ни были раньше, – они всегда напяливали кепку и напускали на себя хмурый вид.

Это были очень нахальные типы.

Томми даже призадумался: не сочинить ли себе какой-то новый сценический наряд, а к нему в придачу – и новую манеру поведения?

Потом Томми показалось, что все пошло наперекосяк после его хамского поступка, когда он из тщеславия бросил Лору Салливан, и ему захотелось (а может, просто померещилось, что хочется) ее разыскать – и он даже взялся пролистывать “пингвиновское” издание Уильяма Блейка, где вроде бы когда-то записал ее номер телефона. Девушка была из Огайо – и ходили слухи, что она снова туда уехала.